МНЕ НРАВИТСЯ ЖИЗНЬ, КОТОРОЙ Я ЖИВУ
За годы существования нашего журнала мы опубликовали целую серию интервью-портретов людей, чьи голоса не только хорошо известны слушателям «говорящей» книги, но и любимы ими. Это, главным образом, корифеи дикторской профессии, у которых за плечами громадный опыт работы на Всесоюзном радио, да и на Российском. Большинство из них не один десяток лет озвучивают книги для незрячих.
У Ирины Александровны Ерисановой стаж поскромнее. Она появилась на «Логосе», где производится «говорящая» книга, во второй половине 80-х. Тем не менее она успела озвучить сотни книг. И её голос, как и голоса её старших коллег, легко узнаваем, у него свои, неповторимые интонации.
С И.А. Ерисановой беседует наш корреспондент Оскар Важко.
- Не поощрялась даже в Эстонии?Ирина Александровна, откуда Вы родом и кто Ваши родители?
Я родилась в эстонском городишке Нарва. Мои родители, оба журналисты, приехали туда работать. Мне было четыре года, когда родители разошлись, и мы с мамой уехали в Таллин. Мама какое-то время работала в газете, потом перешла на радио. Училась я в таллинской средней школе.
Что Вам больше всего запомнилось из Ваших детских увлечений?
Их было так много, как, наверное, у каждого ребёнка. Но больше всего я любила читать. Пока мне не удалили гланды, я часто болела ангиной. Мне иногда кажется, что это было просто поводом для того, чтобы остаться дома и почитать. Мы с мамой жили в довольно большой комнате, необычной конфигурации: одна из стен была овальной, с огромным окном. Я устраивалась с книгой на тахте, - в моём воображении это был корабль, - и отправлялась в очередное путешествие. А библиотека у нас была очень приличная. На полках стояли полные собрания сочинений и отечественнных классиков, и зарубежных, например, Голсуорси, Золя, Бальзака. Я читала Золя, представьте себе, где-то лет в двенадцать. Удивительное дело: все то, что позже вызывало, скажем так, легкий румянец на щеках барышни, тогда не привлекало внимания. Интересными были совсем другие моменты. В классе, наверно, седьмом или восьмом я пришла в драматический кружок. Руководила им замечательная женщина, умница необыкновенная, словом - из тех, кого позже назовут интеллектуалами-шестидесятниками. Благодаря ей я прочитала тогда очень много такой литературы, которая, мягко говоря, не поощрялась.
Эстония в этом смысле не была исключением. Там допускались некоторые театральные вольности. На радио, действительно, была принята живая человеческая речь. А вообще это была совершенно советская республика.
Занятия в драмкружке как-то повлияли на Вашу дальнейшую судьбу?- Все, кто посещал кружок, были влюблены в театр. Подобралась очень способная молодёжь. Несколько человек стали впоследствии профессиональными актерами. Наиболее известная из них - Наталья Сайко, актриса театра на Таганке. Она на два класса была старше меня. Короче говоря, я стала мечтать о театре. В этом возрасте так сложно разобраться со своими желаниями, понять саму себя. В общем, своей мечтой я не делилась ни с кем, даже с мамой. Для мамы я «мечтала» стать археологом, для знакомых, для друзей - художником. (У меня действительно были какие-то способности к рисованию). Но после десятого класса я заявила, что хочу стать артисткой. У нас с мамой состоялся серьезный разговор, естественно, со слезами и прочим. Я редко поддаюсь силе. Но перед слезами я обычно пасую. И под давлением мамы я поступила в Московский институт культуры. У нас были замечательные педагоги, в том числе из Щукинского училища. Мы много играли, особенно первые два года. Театральные занятия фактически были основными. Ну а к концу учебы мои педагоги сказали мне, что я вполне могла бы работать в профессиональном театре. В это время я вышла замуж. Мы учились с Сашей в одной школе, вместе ходили в драмкружок. Он заканчивал Щукинское. И как только получил диплом, нас обоих взяли в театр в Ульяновске. Помню, первая моя зарплата в театре была 75 рублей и ни копейки больше. Надо сказать, меня приняли благодаря мужу, потому что во всяком профессиональном театре тогда нужны были «штаны». Ну, а в придачу иногда брали жену. Затем мы перебрались в Петрозаводский театр. И вот туда уже нас взяли, в значительной степени, из-за меня. В Петрозаводском театре я проработала шесть лет. Не скажу, что могла сыграть абсолютно всё. Но роли были самые разные - от женщин не слишком строгого поведения до комсомолок, хотя, по сути дела, разница тут небольшая. Например, в очень модной тогда пьесе Арбузова «Жестокие игры» я была занята в двух эпизодах. В одном я играла роль девушки, похожей на ангела, в другом - девушки, не похожей на ангела. Вот такой диапазон. Помнится, меня даже поощрили поездкой в Москву. Честно говоря, я не собиралась уходить из театра. Но я развелась с мужем, у меня был маленький сын, и, конечно, надо было многое в своей жизни менять. От сцены пришлось отказаться. Конечно, это было очень трудное для меня время. Но с годами я помудрела. Во всяком случае, сейчас я не жалею, что оставила театр. В театре ты очень сильно зависим. А во мне подспудно вызревало стремление к независимости. И чтобы насладиться этим замечательным чувством, надо однажды попробовать себя в какой-то самостоятельной работе. Мне удавалось делать собственные программы на радио в Таллинне, потом здесь, в Москве. Абсолютно независимым быть нельзя. Но когда ты сам определяешь границы своей свободы - это счастье.
- Разве у актёра на сцене нет этой свободы?
- А Прудовский вам помогал, давал какие-то советы?Это видимая свобода. На самом деле актёр, в значительной мере, чужую жизнь. Я же больше ценю возможность жить собственной жизнью, мне она нравится.
И радио было в вашей жизни.
Чего только не было. Мне не удалось поступить в институт сразу после школы. И мама, чтобы я не болталась целый год без дела, пристроила меня на радио младшим редактором. Фактически я занималась так называемым черновым монтажом записей. Уже после института, в 1974 году, пока я ждала, когда мой муж закончит училище, мне доверили чтение у микрофона, - я читала детективы, с продолжением. Чуть позже, с подачи редактора Татьяны Зажитской, стала делать самостоятельные передачи об актёрах, режиссёрах, об эстонских художниках. Вдруг в один прекрасный день раздаётся звонок: Ирочка, не хотите ли поработать в газете «Советская Эстония»? Это было полной неожиданностью, потому что я не строила абсолютно никаких планов в отношении профессиональной журналистской работы. Тем не менее меня взяли в главную газету республики, в отдел информации. Там я сразу же заявила: «Я к вам не надолго, я собираюсь работать в театре». Мне положили фантастическую по тем временам зарплату. А были еще и гонорары. То есть я получала свыше трехсот рублей - больше, чем моя мама. Я с огромной радостью отдавала их маме. И очень гордилась тем, что способна заработать такие деньги. В первый день, когда я села за рабочий стол, Лариса - сотрудница, с которой мы потом подружились, смерила меня внимательным взглядом, как бы пытаясь понять, что за дитя подсовывают им в отдел. И бросила вскользь: «Между прочим, на этом стуле сидел Довлатов». Оказалось, Сергея Донатовича только что «ушли». Я была слишком юная, чтобы знать его лично. Хотя у нас были общие знакомые и даже общие друзья. Много позже, когда появилась книга Довлатова «Компромисс», я не смогла её читать. Описывая тогдашнюю редакционную жизнь, он называет фамилии, имена людей, с которыми у меня были прекрасные отношения. Я действительно чувствовала себя там хорошо, вокруг меня была приятная атмосфера, чего я не могу сказать вообще о газете. Газета - это то еще место, похлеще театра.
А как Вы оказались на Всесоюзном радио?
После завершения, так сказать, актёрской карьеры, я приехала в Москву, здесь вышла вскоре замуж. Надо было устраиваться на работу. И кто-то из знакомых мне посоветовал: позвони на радио, там как раз объявлен дикторский конкурс. Выбирать особенно не приходилось, и я пошла на собеседование. А на радио - возрастные рамки, в которые я уже не вписывалась. Пришлось соврать. В общем, я этот конкурс как-то одолела и стала диктором Всесоюзного радио. Живая речь в эфире тогда была ещё необычайной редкостью. Надо было перечислять все звания, должности, имена, отчества… Я иногда их путала. Илья Ефимович Прудовский, который меня опекал, очень веселился, сочинял экспромты по этому поводу. А так, работа как работа. Не самая интересная, кстати сказать, в моей жизни. Иное дело - «Собеседник», где я сама составляла обзоры газет и сама же их читала, т.е. была и автором, и ведущим. Именно там я впервые попробовала не читать перед микрофоном, а говорить, точнее - разговаривать со слушателями. Это было фантастическое ощущение раскованности, свободы. Мне очень нравилось работать и на «Маяке». Я делала небольшие программы, в частности, посвященные Окуджаве, Высоцкому, Марлен Дитрих, Эдит Пиаф. Но наступило время сплошной коммерциализации. За место в эфире надо было уже платить. Казалось бы, технические средства улучшаются, а сделать программу, тем более вставить её в эфирную сетку становится всё сложнее и сложнее. Кроме того, я устала от концертов по письмам. Устала быть доброй, всех любить. Там постоянно, волей-неволей приходилось настраивать на любовь свое сердце. Это мучительная трата. И это не всегда получается, к сожалению. На радио пришли интерактивные игры, разнообразные шоу. Всё это невероятно интересно. Но я, увы, заниматься этим не могла и не занималась. Словом, я поняла, мы друг друга исчерпали: радио - меня и я - радио. Процесс расставания не был для меня болезненным. А потребность время от времени менять работу и вообще что-то менять в своей жизни я ощущаю до сих пор. И если возникает такая возможность, я ей пользуюсь. - Порой и сама жизнь заставляет человека поменять род занятий. Чем бы Вы могли ещё заниматься в такой ситуации, а чем наверняка бы не могли? Скажем, пошли бы секретарём к какому-нибудь начальнику или занялись бы торговлей?- В секретари бы не пошла. А вот торговлей я уже занималась, правда, очень недолго. Как только я ушла с радио, мне предложили работу в американской фирме по продаже репродуцированной мебели. Модная, безумно дорогая мебель. Договорились о весьма высокой зарплате. Меня сразу же заинтересовали на фирме роскошные фолианты, в которых прослеживалась история мебельных стилей. Книги были на английском языке. Пришлось подучить язык. В конце концов я стала там едва ли не единственным человеком, который знает про эту мебель всё или почти всё. Примерно через полгода я узнала от подруги, что музею Б.Л. Пастернака в Переделкине требуется экскурсовод. Деньги, конечно, маленькие. Но я не могла упустить возможность ближе познакомиться с личностью этого замечательного поэта. Я всегда была неравнодушна к его творчеству. Единственное, что меня смущало, - мне крайне редко встречались хорошие экскурсоводы. Видимо, когда постоянно водишь экскурсии, волей-неволей вырабатываются определённые клише. Но я сказала себе, что постараюсь не походить на типичного экскурсовода. И кажется, у меня это получается. Правда, к первым моим пробам руководители отнеслись настороженно. Говорили: присматривайтесь, как работает Людмила Ивановна, профессиональный экскурсовод с тридцатилетним стажем. На что я строптиво отвечала: «У вас всегда есть возможность отказаться от моих услуг. Но я останусь самой собой». Ничего, работаю. Я испытываю какое-то особое возбуждение, когда открываю для себя нечто новое в стихах Пастернака, в его биографии. И конечно, приятно, когда удаётся передать это чувство тем, кто тебя слушает. В музей приходят разные люди. Есть и такие, кто чуть ли не впервые слышат имя Пастернака. Но большинство посетителей - это всё-таки люди начитанные, которые хорошо представляют себе масштаб этой личности.
- Как вы узнали, что есть такое предприятие, где записывают книги для незрячих?
- Привел меня сюда И. Е. Прудовский. В то время я уже родила второго сына. И материально было, конечно, сложновато. Первая книга, которую я начитала, называлась, кажется, «Магистрали прогресса». Автор Марчук. Я почти ничего не понимала из того, что там было написано. Речь шла о каких-то новых технологиях. Но я же артистка. И читала так, будто всё это мне хорошо знакомо.
- Илья Ефимович обычно не даёт советов, если его об этом не просят. И это замечательно. Я вообще отношусь к нему с большой нежностью. Он и на радио-то владел дикторским мастерством в совершенстве. Конечно, он поправлял меня, когда я неправильно произносила те или иные слова. Но, будучи человеком мудрым, он не пытался как-то повлиять на мою манеру чтения. Он понимал: хорошо ли, плохо ли, но так и будет. И я ему за это очень благодарна.
А какую литературу Вам больше нравится озвучивать?
- Есть несколько книг, которые я вспоминаю с трепетом. Прежде всего это «Игра в бисер» Германа Гессе. Говорят, есть мужская литература и женская. Я всегда предпочитала первую. Согласитесь, Гессе, безусловно, мужчина. У меня до сих пор сохранилось ощущение внутренней силы, скрытой в тексте романа, у которой ты оказываешься на поводу. Казалось бы, это очень непростое чтение. Но я, помню, читала часами, без остановки. С громадным удовольствием начитывала «Замок» Франца Кафки. Совершенно абсурдистская вещь, на первый взгляд. Как читать? Но автор как бы сам выводит тебя на нужную интонацию.
В таком чтении, очевидно, реализуются и Ваши актерские способности? - Наверно, и это тоже. Тут много слагаемых. Мне интересно открыть книгу, которую я уже читала глазами, и попробовать её на звучание, на вкус. Речь - это ведь удивительнейшее явление. Она, как тонко подметил Иосиф Бродский, всегда пребывает в развитии и может быть значительно глубже, интереснее даже самого человека. Кстати, читать Бродского вслух невероятно трудно. Я это поняла, записав здесь небольшой сборник его стихов. Но когда я вошла в ритм, в музыку стиха, Бродский открылся мне по-настоящему. Я просто восхитилась им.
- Ирина Александровна, актерская среда вас не затянула?
- Я всегда искала общения с друзьями. Поскольку друзья были и в актерской среде, я до сих пор сохранила с ними дружеские отношения и очень дорожу ими. А вот то, что сейчас называют модным словом «тусовка» - это совершенно не для меня. Я не люблю ходить на выставку в день её открытия. Предпочитаю всё посмотреть в тишине, без суеты, когда никто не мешает. По той же причине не люблю театральных премьер.
Семья для Вас - это тыл, или что-то другое?
- Да. Я бы сказала, тыл. Я вообще очень ценю всё, что вбирает в себя это понятие - семья. И надеюсь, что меня тоже ценят, как члена семьи.
- Ваши мальчики уже подросли. Радуют ли они вас?
- Между ними разница десять лет. Так что старший-то уже совсем «старший», а младшему четырнадцать. Я прекрасно помню, как тяжело созревать во всех смыслах этого слова, как тяжело вообще становиться человеком. И потом есть же конфликт «отцы и дети», - он не выдуманный, он реальный, естественный. Конечно, и между нами бывает всякое: и непонимание, и конфликты тоже. Но, к счастью, не надолго. Вообще эти отношения очень трудно определить. Единственное, что я могу сказать, - я их очень люблю. Мне кажется, главное - любить. А там уже всё как-нибудь решится.
- Вы какие качества цените в мужчине и в женщине?
- Думаю, есть какие-то человеческие качества, которые не зависят, не должны зависеть от пола. Хотя вопрос очень непростой. И всякая попытка ответить на него грешит некой банальностью. Меня покоряет в людях искренность. Совсем не фальшивить - это крайне трудно. Но если человек к этому стремится и ему удается держать вот эту чистую ноту, это дорогого стоит. И при этом неважно, мужчина он или женщина.
- Для актрисы, у которой страсть к лицедейству должна быть в крови, ответ несколько неожиданный.
- Есть такая категория актёров, которым на сцене вполне достаточно самих себя. В данном случае самодостаточность для меня чуть ли не ругательное слово. Такие актёры, - их, к сожалению, слишком много, -пытаются раскрыть перед зрителем характер, мысли, чувства другого человека, т.е. решить сложнейшую, головоломную задачу, весьма ограниченными средствами. На это скучно смотреть. Мне актер интересен только тогда, когда он ищет и открывает в человеке что-то новое, сокровенное. Этим отличались такие старые мастера, как Смоктуновский. Иногда и он красовался. Но в своих лучших ролях он был пионером, первопроходцем. И это уже не лицедейство, а нечто другое.
- Как Вы чувствуете себя в этом новом времени? Жалеете ли о чём-то таком, что было в прошлом и ушло из нашей сегодняшней жизни?
- Я вспоминаю лица, вспоминаю спектакли, музыку, вспоминаю очень многое. Но вот это, скажем, культурное пространство, которое включает огромное число моих любимых имен, - это и художники, и поэты, и музыканты - все-все, - оно уже было тогда, когда я была девочкой, и когда я была барышней, и сейчас продолжает быть. Оно никуда не делось.
- И не изменилось?
- Оно изменяется только потому, что прибавляются имена. Был Пушкин, был Пастернак, потом прибавился Бродский. И если мне, допустим, не интересно сейчас слушать кого-то по радио, читать какие-то книги, у меня всегда есть выбор. Поэтому такого понятия, как вчера, сегодня, для меня, видимо, не существует. Когда близкие люди рядом со мной начинают сильно переживать по поводу того, что они слышат по радио или видят на телеэкране, я переживаю точно так же, как и они. Я нормальный человек, и у меня реакция совершенно естественная. Но это не значит, что я должна проклинать время, в котором я живу. Это время, которое мне досталось. Другого не будет.
- То есть вы к этому относитесь философски?
- Не философски, а просто эгоистично. И как женщина. Я хочу жить и получать удовольствие от жизни.