ТЫ ВЫСЛУШАЙ МЕНЯ…
В Златоусте живет удивительный человек - непоседа, жизнелюб и философ. Бывший военный, спортсмен-марафонец, он ослеп в 46 лет. Сейчас ему 55, и за эти годы он сумел не только адаптироваться к слепоте, но и развить свои способности к поэтическому творчеству. «Я научился видеть сердцем» - так называется один из сборников его стихотворений. Юрий Тоскалев - участник нескольких литературных объединений, известный в городе человек, интересный собеседник. Наша беседа с ним началась со стихов.
Ты выслушай меня, но помолчи.
Не нужно слов, вот разве лишь глазами
Спроси за все: как с восковой свечи,
Сними нагар прозрачными руками.
Прости за откровение, малыш.
Я так устал, ведь сыграны все роли
И пестрота расклеенных афиш
Теперь лишь вызывает чувство боли.
Коснись щеки. И шутовской колпак
С моих седин верни, верни суфлеру.
И улыбнись, как прежде, просто так
И бледное лицо оставь гримеру.
КОРР.: Когда у вас появился интерес к поэзии, как вы начали писать стихи?
ТОСКАЛЕВ: Просто так стихи не напишешь, что-то должно быть в душе. Поэзию я любил всю жизнь. Отец знал Лермонтова наизусть, поэму «Беглец» я с детского возраста помню. Отец и приобщал меня к поэзии. У
меня с собой всегда был какой-нибудь сборник стихов. Когда я ослеп, мне не нужно было выдумывать для себя занятия. Музыка стиха уже жила во мне. И тогда меня с новой силой повлекло к поэзии.
Музыка - это главное в стихотворении. Не обладая музыкальностью, стихотворение не напишешь. Стихотворный музыкальный слух - это что-то особенное, и если он у тебя есть, ты сможешь писать, если захочешь. Мысли поэта тоже связаны с музыкой стиха, музыка помогает эти мысли оформить. Когда я почувствовал, что у меня это получается, я стал этим заниматься постоянно. Так и пошло.
В моей оттаявшей горсти
Молитвы жертвенное поле.
Но грешный дух еще в неволе
И храм не в силах обрести.
Страдает, мечется без веры,
То ощущая высоту,
Творенья миг и красоту,
То тверди плен и скорбь без меры.
И дверь была не заперта.
Войти хотелось до безумья.
Отвергнув всякое раздумье,
Войти - и рухнуть у креста.
Просить, да, именно просить,
Лицо упрятав за ладони,
Чтоб на серебряной иконе
Не видеть, как алеет нить.
Просить. И край его плаща
Вдруг разглядеть сквозь бледность пальцев,
Распятых, словно бы на пяльцах,
И падать в ноги, трепеща.
И день седьмой был в январе,
Неторопливо, по сугробам,
К высоким елям на горе,
Зеленокудрым недотрогам,
Я отрешенно брел, когда
Над краем леса, разгораясь,
Всходила новая звезда,
Вершин разбуженных касаясь.
Так мне казалось. И окрест
На все, что открывалось взору,
Свет рождества сходил с небес,
Как бы возрадуясь простору,
И день седьмой был в январе,
И на горе шумели ели,
Смола слезилась на коре,
Перекликались на заре
По всей округе свиристели.
- Когда эта беда - слепота - на меня обрушилась, надо было искать точку опоры в жизни. Поэзия и стала главной точкой опоры.
КОРР.: При вашей любви к поэзии с юных лет, вы, однако, пошли не на филологический факультет университета, а в армию. И стали заниматься далеко не поэтическим делом.
ТОСКАЛЕВ: Так сложилась судьба. Отец рано ушел из жизни. У меня не было даже мыслей таких, чтобы идти учиться. Семья жила тяжело. Мать одна воспитывала младшего брата. Закончив десять классов, какое-то время я поработал на заводе слесарем-инструментальщиком. После этого призвался в армию и остался на сверхсрочную службу.
Не может быть, чтоб память подвела.
Я где-то видел эту хрупкость плеса,
Камыш и дальних сосен купола,
И рыжину недавнего прокоса.
Потом припомнил: чья-то акварель
С простенка над продавленным диваном
Смотрела на меня. И был апрель.
И я искал записку по карманам.
Мы пили чай, болтали ни о чем.
Но взгляд невольно возвращался к месту,
Где над твоей головкой и плечом
Казалось, акварель служила мессу,
И отливали волосы твои
Тогда невероятно рыжим блеском.
Нам было двадцать девять на двоих.
И рушилась капель в ручей гротеска.
- 27 лет я прослужил в армии, дослужился до старшего прапорщика. Больших должностей не занимал, но начальником поста связи работал. Обеспечивал передачу информации на различном уровне, обрабатывал ее, передавал по каналам связи. По существу, шифровальщиком был. У меня первый класс. Я в совершенстве владел слепым методом работы на клавиатуре. Работа мне нравилась. Я имел дело с техникой, а техника в армии тогда была на высоте, самая современная.
КОРР.: Вы заканчивали военное училище?
ТОСКАЛЕВ: Нет. Квалификацию повышал на сборах, курсах переподготовки.
КОРР.: Среди ваших знакомых, наверно, есть бывшие или действующие офицеры. Вы, вероятно, хорошо знаете ситуацию в нынешней армии. У вас есть стихи, в которых выражается боль за состояние дел в армии?
ТОСКАЛЕВ: К сожалению, нет.
КОРР.: Почему?
ТОСКАЛЕВ: Как вам сказать? Я пишу сегодняшним своим сердцем. У меня как бы две жизни: та жизнь и эта, которая потом началась. Та жизнь существует где-то рядом. Но она не главная. Я как-то пытался писать стихи на армейскую тему. Но они не получались. Мне ближе лирические темы.
Дождь не пришел. Я пропадал один,
Оставив свой раскрытый зонтик где-то.
Но грела руки медная монета,
Что дал на память маленький блондин.
Так звали мы бродяжку у моста.
Он сед был, и дожди его любили.
Друзья ему долги свои простили
И плащ худой из грубого холста.
Он был богат. И как никто другой,
Мог улыбаться и дарить глазами
Тот безмятежный свет над облаками,
Который за незримою чертой.
Он был слепым, наш маленький блондин.
Под зонтиком моим он тихо плакал,
Не видя неба, и дождями капал
На мостовую, где всегда один.
- В свое время я увлекся бегом. Бегал марафоны, принимал участие в Московском международном марафоне мира, в Ленинграде на Дороге жизни.
КОРР.: Вы выступали за ЦСКА?
ТОСКАЛЕВ: Нет, просто как любитель, сам за себя. Профессионалы пробегают марафонскую дистанцию за два часа десять минут, за два двадцать. Я же бегал за 3.10, 3.15. Но пробегал всю дистанцию. Правда, это были очень большие нагрузки. Ежедневно на тренировках я бегал по 10 километров. Погода не имела значения. И плюс к тому в конце каждого месяца километров 30-35 полумарафон. Этот бег и подвел меня - я потерял зрение в 1993-м году, из-за сверхнагрузок.
КОРР.: Как вы переживаете потерю зрения? Это произошло внезапно?
ТОСКАЛЕВ: В течение двух лет я терял зрение - понемногу. Были постоянные кровоизлияния, лечение в клиниках в течение двух лет. Сначала потерял правый глаз, он был удален. Начались воспалительные процессы, страшные головные боли. Тот же процесс начался с левым глазом. Это было жуткое состояние. Но все-таки я надеялся, что какое-то зрение останется. А когда в 93-м году, в августе, я ослеп окончательно, это было как обвал. В течение полугода я жил, забившись в угол. Такое состояние продолжалось до лета 1994-го года.
Я вступил в общество слепых. Без помощи общества в тот страшный первый год слепоты я бы, наверно, не выжил. Это была постоянная помощь. Галина Алексеевна Калмыкова, председатель первички, каждый день мне звонила, давала советы, приезжала ко мне. Я к ней тоже наведывался. Она посоветовала мне изучить Брайль, приносила методические пособия. Под руководством Галины Алексеевны я смог все это освоить. Магнитофон мне сразу выделили. Стал слушать книги. Словом, сразу мне была оказана непосредственная помощь, я постоянно ощущал заботу о себе. Сейчас я уже не могу без книг. Приезжаю в библиотеку учебно-производственного предприятия ВОС, к библиотекарю Галине Васильевне, получаю книги. А сначала такое было состояние, что я в этой жизни все потерял. Что жизнь, в принципе, кончилась. Я даже думал, стоит ли вообще жить? Но, знаете, сознание человека все-таки формирует личность. И жить снова захотелось.
Я любил жизнь раньше. Я не вылезал из леса. Был заядлым рыбаком, охотником. Я всю местность нашу облазил с рюкзаком и палаткой, исходил все тропы. Эта любовь к жизни заставила меня выйти из темного угла, в который я поначалу забился, я сумел найти себе дело. И поэзия, конечно, мне помогла.
Бродяга сентябрь. С котомкой заплечной,
В худом зипунишке с чужого плеча,
Я видел - пылил по дороге заречной,
Беспечному августу что-то крича.
А тот, босоногий, с косынкой на шее -
Подарком девчонки, что косы плела,
Прощался у брода. И стали бледнее
Все зори, все звезды над дымкой села.
И три пастушонка, плутая с ночного,
Услышали, будто у темной воды
Горланил петух в половине второго
На все позабытые ныне лады.
Пугались собаки, и в окна сторожки
Стучался сентябрь, просясь на постой.
Застенчивей самой застенчивой плошки,
С котомкой заплечной. С свирелькой простой.
- Я сейчас продолжаю заниматься бегом. Конечно, уже не до марафонов, но каждый день три-четыре километра я пробегаю. У меня есть свой тротуарчик недалеко от дома, вот я и бегаю по нему -150 метров в одну сторону, 150 в другую, челноком. Свое количество шагов отсчитываю, разворачиваюсь и назад. А летом отправляюсь на стадион самостоятельно, там бегаю по кругу. По своему Новозлатоустовскому району я свободно перемещаюсь. Утром отправляюсь на стадион. Сажусь на автобус, пересаживаюсь на трамвай, доезжаю до стадиона, выхожу, бегаю, возвращаюсь тем же путем.
КОРР.: А как же вы бежите по городу? Не спотыкаетесь?
ТОСКАЛЕВ: Это уже дело практики. С помощью палочки я ориентируюсь, по бровке. Никакого страха у меня нет. Палочка, я ее подружкой называю, - она все прекрасно видит. Я летом делаю, как я это называю, «круизы»: выезжаю в незнакомую часть города, выхожу на любой остановке и просто гуляю. Я хорошо знаю город. Многое помню зрительно, ориентируюсь с помощью палочки, иду тихонечко в толпе, которая снует мимо меня, бежит, говорит, смеется. Так дохожу до следующей остановки, прошу кого-нибудь перевести меня через дорогу. Кого бояться? Чего бояться? Если люди кругом, ты сориентируешься в любой местности. Все очень просто: достаточно несколько раз пробежать по одному и тому же месту, и ты будешь знать каждый бугорок, каждый камешек. И люди привыкнут, что ты в это время каждый день бегаешь по тротуару. И уже слышатся приветственные возгласы: давай, давай. Иногда остановишься, поговоришь с незнакомцем. Потом некоторые даже заходят в гости.
А на стадионе моя дневная норма - 11-12 кругов. Плюс физическая зарядка. Я это так называю: чтобы приобрести право на жизнь. Эта зарядка для меня как глоток воздуха утром, как стакан воды, как кусок хлеба. И уже живешь целый день в приподнятом настроении. Потом начинаются обычные повседневные дела: телефон, разговоры, магнитофон, книги, стихи, общение с такими же, как я. У меня десятки друзей. Среди них немало слепых. Читаю им стихи, беседуем на разные темы.
Весь день, как правило, проходит в напряженной интересной работе. Вечером я с сожалением прощаюсь с уходящим днем и жду утра, когда опять жизнь закрутится. В полпятого подъем, зарядка, бег. Опять общение, работа, встречи. Кто-то приходит ко мне, и сам я бываю в гостях. Вот такая моя жизнь.
Ощущенье прихода зимы -
Это значит, когда первоснежье,
И повсюду столбами дымы
И просторов пустынных безбрежье.
Это вечера хрупкая плоть,
Тонкий ворота скрип над колодцем,
Где морозец успел наколоть
Леденцов с посеребренным донцем.
Это ведра, когда до краев
Пронесет, не расплещет девчонка.
Это пригоршня звезд на Покров,
Это смех, что рассыплется звонко.
КОРР.: Когда вы написали первые стихи, у вас, вероятно, было ощущение, что сотворил шедевр, было естественное для любого автора желание поделиться с кем-то тем, что у вас получается. Как вы нашли человека, которому было бы это интересно? Как все это происходило?
ТОСКАЛЕВ: Первые мои стихи были неуклюжи и несовершенны. Я сам это чувствовал. Я ведь знал поэзию, читал много стихов. Года через полтора- два у меня сформировался вполне приемлемый слог. Тогда я пришел в литературное объединение «Мартен», это было в 2000 году. Тогдашний его председатель, Николай Васильевич Везаков, посмотрел мои стихи и дал некоторые рекомендации, которые сводились к тому, что надо еще очень хорошо поработать.
КОРР.: Я многие годы имел дело с начинающими поэтами. Как правило, они сами не могут адекватно оценивать свои произведения, думают, что только враги и недоброжелатели считают, что они никуда не годятся. А сами авторы, как правило, очень лестного мнения о своих изделиях.
ТОСКАЛЕВ: Когда читаешь много настоящих стихов, то чувствуешь, чего недостает твоим собственным. Но не всегда можно сразу все поправить, понять, какие слова - именно те, что должны быть, а какие - мусор. Видишь, где повтор, где штампы, а нужно делать что-то свое. Сейчас я могу сказать, что у меня кое-что получается.
В тиши предутренних минут,
Когда еще все внемлет Богу,
Меня опять мечты влекут.
И, облачив надежду в тогу,
Я вновь иду встречать рассвет,
Его чуть грустную улыбку,
Ветров простуженных сюжет
И трав разноголосых скрипку.
Спешу, приняв, не упустить
Из рук своих восторга чашу.
До дна, не расплескав, допить
Любовь нечаянную нашу.
И у порога серых дней
Заметить вдруг осколок счастья
В ладони маленькой твоей
С янтарной жилкой у запястья.
В нашем городе есть литературная студия «Амариллис». Я занимаюсь там, мы собираемся раз в месяц. С нами работает Нина Александровна Ягодинцева, прекрасная поэтесса. Если бы вы читали ее стихи! Недавно проходил фестиваль поэзии в Магнитогорске, она стала его лауреатом. А в прошлом году она была лауреатом поэтического фестиваля имени Бажова в Екатеринбурге. Это был фестиваль российского значения. Нина Александровна уже пять лет с нами работает.
Недавно и у нас в Златоусте был поэтическийпраздник - отмечалось 75- летие литературного объединения «Мартен». Я тоже был тогда на сцене, читал свои стихи в торжественной обстановке.
КОРР.: Как вы работаете над стихами? Допустим, какая-то строчка кажется вам слабой, надо найти ей замену. Или как вышло - так и вышло?
ТОСКАЛЕВ: Сначала создаешь скелет стихотворения. Читаешь его вслух и чувствуешь, как оно звучит: где не то слово, где не хватает благозвучия, где ритм хромает. Эта работа может продолжаться месяц, два, три; бывает, возвращаешься к стихотворению спустя год, доделываешь, переделываешь. Это постоянный процесс. Я держу в голове все свои стихи. У меня даже привычка такая завелась - приблизительно раз в месяц все свои стихи повторять. Многое, что сначала казалось нормальным, спустя какое-то время кажется фальшивым, - и опять что-то поправляешь. Это работа интересная, захватывающая.
КОРР.: Неужели вы только в памяти свои стихи держите? Или как-то записываете все-таки?
ТОСКАЛЕВ: Записываю, по Брайлю. Строчки, которые приходят на ум, сразу записываю. А когда стихотворение уже полностью сложится - друзья его на машинке перепечатывают.
Как рождаются стихи - сам не знаю. Я живу, общаюсь с друзьями, либо просто сижу, размышляю. И вдруг откуда-то приходит хорошая строчка, с ней приходит музыка, ритм. А музыка приносит вторую, третью, четвертую строчки. Понимаете? Я ничего специально не выдумываю. «Датские» стихи, то есть по поводу даты какой-нибудь, события, я пробовал писать, но это мне не очень-то удается. То, что называют гражданской поэзией, может, наверное, быть хорошими стихами, но, скажем, Мандельштам не писал таких стихов, Пастернак не писал, Бродский не писал. Впрочем, есть немного, но по сравнению с их лирикой это слабо выглядит. И блоковская поэма «Двенадцать»,
я считаю, очень слаба в художественном отношении.
Нет, просто ветер очень резкий
И слезы оттого. И всюду
Со звоном падают подвески,
Как бы в хрустальную посуду.
Смотрю на снег, такой невинный,
Из припорошенного сада,
След башмачков бежит картинный
Вдоль городского променада.
Летит вечерняя карета,
И к удивлению прохожих
Луна, как медная монета,
В кошелках прячется порожних.
А снег все падает, кружится,
Калейдоскоп огней рекламных.
И всюду радостные лица,
Порхает легкий смех в парадных.
Предновогодняя фиеста.
Толпятся праздничные елки.
В гостиных нет пустого места
От горок апельсинной корки.
А снег все кружится, невинный,
Калейдоскоп огней рекламных,
И кисло пахнет пробкой винной
В насквозь простуженных парадных.
КОРР.: Каковы ваши поэтические вкусы, какие имена вам особенно дороги?
ТОСКАЛЕВ: Мои кумиры - это все известные поэты серебряного века. Я считаю их непревзойденными мастерами. Конечно, это Осип Мандельштам, Борис Пастернак, Николай Гумилев, Александр Блок, Марина Цветаева, Анна Ахматова. Это поэты, которых можно слушать и читать бесконечно. У них всегда можно что-то взять. Не в смысле плагиата, а перенять ту особую мелодию, которой все они владели в совершенстве.
КОРР.: А кого из современных поэтов вы цените?
ТОСКАЛЕВ: Из современных? Нет таких. Я не люблю Вознесенского, Рождественского, Дементьева. Из современников только Бродского я ставлю выше всех - по его поэтическому мироощущению, по его способности показать красоту обычной жизни, что зачастую проходит мимо нас. Бродского я довольно хорошо знаю, много его читаю. Хорошо знаю также Блока, Пастернака, Мандельштама, Северянина, Цветаеву. Около 70 чужих стихотворений помню наизусть, а своих - где-то около 250 я держу в памяти постоянно.
КОРР.: А что-то у вас о любви-то мало стихов.
ТОСКАЛЕВ: Я не люблю говорить слово Любовь. Видите ли, таких стихов, как вы, вероятно, ожидаете - ах, моя любовь - у меня действительно нет. Это все банально в высшей степени. Любовь - это прежде всего чувство. А о чувстве надо говорить такими словами, которые не были бы только словами. Слово «любовь» можно и не произносить, но написать так, что будет понятно, что речь идет именно о любви. А таких стихотворений у меня немало.
Как больно. Жасминовый чай на столе,
Открытая дверь на веранду.
И капля росы на уснувшем шмеле,
И десять ступенек в мансарду.
И десять, всегда осторожных шагов,
По шатким со сна половицам.
Подальше от скрипа каминных часов
К рукам и мелькающим спицам.
К коленям, где можно о горьком забыть,
Обтянутым пестреньким ситцем.
И пальцам вернуть ускользнувшую нить,
И нежность вспорхнувшим ресницам,
И в маленьких чашках жасминовый чай
Подать на хрустальном подносе.
Губами коснувшись плеча невзначай.
Ты помнить, на знойном Фаросе…
КОРР.: И вот дошло до того, что начали издаваться ваши поэтические сборники. Как это происходило?
ТОСКАЛЕВ: Это было частью общего учебно-творческого процесса, который шел в нашей студии. Я приносил подборку на суд студийцев, ее обсуждали, потом происходила работа с руководителем, Ниной Александровной Ягодинцевой. Она была моим рецензентом, критиком, учителем. Я считаю ее своим учителем до сих пор. Потом подборку рецензировал кто-то со стороны, несколько человек. Есть такая довольно известная московская поэтесса Светлана Соложенкина. В одном из моих сборников помещена ее небольшая рецензия. Критика, конечно, была, но в целом считалось, что я могу работать вполне самостоятельно.
КОРР.: А когда высказывались какие-то пожелания или критические замечания, как вы к этому относились?
ТОСКАЛЕВ: Вполне спокойно. Главное, чтобы это не было пустым критиканством. Многие считают, что мой язык несколько архаичен: сегодня, мол, так не говорят. Простите, говорю я, я пишу, как вижу, как умею, говорю, как я хочу говорить. Считают, что я использую слова, образы, мысли начала 20 века. Пусть это так. Пусть сегодня пишут и говорят иначе. А я пишу так. Попробуйте-ка вы написать, как я - не получится.
Для меня поэзия - это мое видение мира. Через образы, которые появляются в моих стихотворениях, я проживаю какой-то неповторимый кусочек жизни. Для меня поэзия - это еще и возможность видеть. Наверное, не случайно о моих стихах говорят и то, что они очень зримы, словами очень выразительно рисуется определенная картина.
Если мои критики говорят аргументированно, убедительно, я соглашаюсь с ними, вижу свои ошибки, потом над ними работаю.
После всех этих процессов рукопись превращается в книжку. Вышло уже несколько моих авторских сборников. Самый первый назывался «Я научился видеть сердцем». В литобъединение «Мартен» я пришел уже вполне созревшим. Конечно, многие критикуют, советуют - это нормальный процесс. Поэзия многообразна. И каждый поэт имеет право на свой голос. Главное, чтоб это был голос художественно ценный, но не шаблон, а что-то твое, самобытное.
КОРР.: А на какие средства литобъединение издает книжки?
ТОСКАЛЕВ: Спонсоры помогают. Например, чтобы издать книжку «Я научился видеть сердцем», мы обратились к тем, кто имеет деньги, с просьбой помочь в издании. И деньги начали поступать - небольшими суммами, но этого хватило, чтобы покрыть все расходы. Сборник «Ты выслушай меня» мы издали в конце прошлого года на средства Олега Леонидовича Смирнова. Это наш известный меценат, он объединяет людей и дает им возможность издаваться. А коллективный сборник издан на средства города Златоуста, деньги выделила городская администрация. Так что при желании всегда можно найти помощников в хорошем деле.
Мы сняли бунгало на солнечной крыше,
Без стен, потолка и скрипучих дверей,
Ступеньки бежали все выше и выше
В лазурное небо, где дремлет борей.
Мы сняли бунгало и море в придачу,
Затерянный пляж и забытый причал.
Немного соленого ветра на сдачу,
Чтоб в днище разбитого барка стучал.
Мы слушали чаек, мы стали как волны
И рушились пеной на желтый песок,
Но снова взмывали, как легкие челны,
Чтоб с грохотом биться о скальный висок.
Мы падали брызгами в чашу лагуны,
Одну из прекрасных. Мы были вином,
Которое пили июньские луны,
Мы спали, укрывшись дырявым рядном.
КОРР.: Расскажите о своей семье. Вы женаты? У вас есть дети?
ТОСКАЛЕВ: Да, я женат. У нас две дочери, обе замужем.
Внуков пока нет, ожидаем. Квартира у нас хорошая, бытовые условия - не жалуюсь. Тепло, уютно, вокруг близкие люди, заботятся обо мне. Что еще человеку нужно?
КОРР.: А жена и дочери вас лодырем не считают? Вы же, наверное, мало помогаете в быту - не ходите в магазин, не чистите картошку.ТОСКАЛЕВ: Ну нет, картошку я чищу. И в магазин, когда есть необходимость, хожу. В аптеку, в поликлинику самостоятельно хожу.
КОРР.: Вы получаете военную пенсию?
ТОСКАЛЕВ: Да. В свое время она была довольно-таки приличная, а сейчас - на уровне гражданских пенсий.
КОРР.: А в семье интересуются вашими стихами?
ТОСКАЛЕВ: Нисколько. Ровно дышат. Но, наверное, это не так важно. Я стараюсь, чтобы они меня понимали, и сам стараюсь понимать их. Никто ведь не обязан разделять мои интересы.
КОРР.: Как вы представляете свое будущее? Может быть, вы что-то хотели бы изменить в своей жизни?
ТОСКАЛЕВ: Нет, менять я ничего уже не хочу. Да и не смог бы, наверное. Буду жить той жизнью, которой живу. Заниматься физкультурой, писать, общаться с друзьями. Любить эту жизнь. И достойно пройти ее остаток, какой мне свыше начертан.
КОРР.: Друзья-то стареют, их становится все меньше. И может наступить время, когда будет больше пустых мест, чем друзей. Вас это не заботит?
ТОСКАЛЕВ: Я верю, что настоящие друзья останутся со мной до конца. Конечно, были такие, которые забыли обо мне, да и я их забыл. Но есть и такие, которые из той моей жизни перешли в эту, пройдя со мной через все мои испытания. Есть друзья, которые появились недавно, уже в этой жизни. Это дружба настоящая, скрепленная такими узами, что их невозможно порвать. Поэтому я о будущем думаю только в хорошем смысле.
Утро, чуть брезжит рассвет. Сеновал.
Мышь зашуршит в изголовье.
Кони всхрапнут. Тишина. Заворчал
Ветер в соломенной кровле.
Губы. Копна золотистых волос,
Руки, озябшие плечи.
Ковшик парного тумана принес
Мальчик, и шаньги из печки.
Горсть ежевики и капля росы,
Ленты, рябиновый иней,
Жемчуг с далекой песчаной косы,
Листьев багряную кипень.
Скрипнула дверь. И опять тишина.
Ветер гуляет по крыше.
Да под застреху заглянет луна,
Да перессорятся мыши.