СТРАНИЦЫ ВОСПОМИНАНИЙ
Александр Лапшин
«КТО СКАЗАЛ «МЯУ»?
(Продолжение. Начало в № 5 за 2002 год)
Недавно одноклассница Аллы сказала, что ничего особенного в ней не было. Для людей посторонних, наверно, это так. Она не блистала талантами на сцене, не занималась общественной работой. Но у Аллы было два, я считаю, главных таланта для женщины: она была замечательная жена и мать. Алла была весьма начитанна, наблюдательна и тонко разбиралась в людях. Она была удивительно добра и терпелива, вообще была человеком неравнодушным. Но все эти качества проявлялись прежде всего дома. Она жила для меня, для подрастающего ребенка, для узкого круга наших родственников и друзей.
У Аллы была наследственная катаракта. Когда Алла забеременела, она нашла учреждения, где давали консультации по поводу наследственности. Мы, я помню, вместе с ней пришли туда, чтобы выяснить, передастся ли катаракта нашему ребенку. Мы рассказали, что в Аллином роду наследственная катаракта была только у ее отца, а в моем роду таких случаев, кажется, не было вовсе. Нам ответили: вероятность, конечно, есть, но она не превышает 10-15 процентов. Особенно если это будет мальчик.
Когда Костя родился, выяснилось, что зрения у него почти нет. Надо было делать операцию.
В то время самым знаменитым офтальмологом у нас в стране был академик В. Филатов, который работал в Одессе. Считалось, что если кто-то и может помочь, то только он. Но в 1967-м году он уже мало делал операций. Да и слышно было, что хорошие хирурги появились в Москве - не такие, конечно, знаменитые, но овладевшие прогрессивными методами хирургии глаза. Короче говоря, не обязательно ехать в Одессу и добиваться приема у Филатова. Опять же, где эти московские хирурги и как попасть к ним? Я попросил Мишу, чтобы он нам посодействовал.
В то время совхоз, руководимый им, считался передовым. Мишу знали и в обкоме партии, и в ЦК. В общем, брат поговорил с кем надо. Оттуда позвонили в министерство здравоохранения СССР, чтобы нас приняли и проконсультировали. Мы приехали в это министерство. Нас приняла какая-то сотрудница . Она сказала, что есть очень хороший хирург в институте имени Гельмгольца, Александра Васильевна Хватова. Ей 34 года, но она уже доктор медицинских наук и делает блестящие операции. Лучшего специалиста сегодня, чем Хватова, нет не только в Москве, но и в Союзе. Нам дали записку к Хватовой и позвонили ей самой, чтобы она нас приняла. Мы поехали в институт имени Гельмгольца.
Хватова заведовала детским отделением. Был теплый июньский день. Она приняла нас не в кабинете, а вышла к нам. Мы сидели на лавочке во дворе. Она осмотрела Костю и сказала: «Ну что же, есть два подхода. Одни врачи считают, что катаракта должна созреть. И операцию надо делать не раньше, чем в пять-семь лет. А я считаю, что чем раньше сделаешь операцию, тем лучше».
Мы спросили, когда же она может реально сделать операцию. Хватова ответила: «Сейчас лето, жарко. Приходите где-нибудь в сентябре». Мы довольно долго там сидели, и я еще спросил: «Вам 34 года, а вы уже делаете такие тонкие операции, - вам не страшно?» - «Нет, я их сделала сотни, - сказал она, - рука набита. Но если вы не доверяете, как говорится, моей молодости, то, конечно, можете обратиться в другую клинику». Я извинился.
Мы пришли в сентябре. Длинный просторный коридор, гуляет сквозняк. Огромная очередь. Дети кричат, их там очень много. Мы, наверно, ждали часа два, когда Хватова нас примет. Она приняла нас и объяснила: «Для того, чтобы положили в палату и начали готовить ребенка к операции, надо сделать так называемый посев: не воспален ли глаз. Приходите на этой неделе». Пришли, сделали посев. Выяснилось, что все чистенько. Но мест в палате не было. Через некоторое время пришли, опять сделали посев. Теперь вроде место в палате есть, но посев нечистый. Вот так мы ходили чуть ли не каждую неделю. Прошла осень, зима. Мы все ходим. Я понял, что никогда не попадем на операцию, потому что всегда что-то будет не совпадать: либо посев чистый, но нет мест в палате, либо есть место, но посев нечистый. Здесь действует какой-то другой механизм.
Раза два за результатом посева Алла приходила одна. И там женщины сказали ей, что нужно дать взятку. И даже назвали кому. В то время мы какие были? Еще в школе знали, что взятки - это нехорошо. И потом - кому дать? Сколько дать? Как дать? К концу весны я Мише говорю: безвыходная какая-то ситуация - мы ходим, ходим…Он вмешался, и в середине июня Костю с Аллой положили, детей кладут вместе с матерью. В самом конце июня Хватова уходила в отпуск. Поэтому она их выписала и сказала: «Приходите после того, как я вернусь». В начале августа наконец все совпало: и место, и посев чистый, и Хватова вышла.
Алла с Костей находились в отделении недели три. Я приходил туда каждый день. Приносил фрукты, для Кости смеси, что-то еще по Аллиной просьбе. В общем, всем нам досталось. Алле особенно, потому что большая палата, полно народу, дети кричат…Но главное, Косте сделали операцию.Когда я забирал Аллу с Костей, Хватова сказала нам: «Операция прошла хорошо, но в течение двух или трех месяцев старайтесь, чтобы ребенок нигде не упал, не стукнулся головой. Особенно берегите его в первое время, буквально не выпускайте из рук». Мы Костю всячески оберегали. Но однажды возвращаюсь вечером домой, а Алла сама не своя и говорит: «Я сегодня чуть не сошла с ума. Костя играл на диване и упал. Никого дома нет…Выскочила на улицу. И тут мне повезло: я поймала такси. На мое счастье, Александра Васильевна была на месте. Она посмотрела, все вроде нормально…И какой же я пережила ужас!»… Так мы и жили. Я с утра целый день был в поездках по работе. А Алла все время занималась Костей.
Поздней осенью 1968-го года в Москве появилось новое светило офтальмологии - С.Н.Федоров. Он только что приехал из Архангельска, и ему дали глазное отделение в 50-й больнице. Но пробиться к нему, говорили, невозможно. Очередь на несколько лет. Опять я позвонил Мише, и в ноябре Святослав Николаевич осмотрел не только Костю, но и Аллу. Кроме того, мне хотелось, чтобы он принял моего ближайшего друга Федотова - вдруг тому можно помочь. И Федотов приехал под видом Костиного отца.
Федоров посмотрел Костю и сказал, что он таким маленьким детям операции не делает. А Хватова сейчас и в самом деле лучший детский офтальмолог. Он предложил Алле операцию, но предупредил, что гарантировать улучшение и даже сохранение зрения не может. К тому же Федоров сказал: «У вас такое маленькое зрение, и терять вам особенно нечего». Как это нечего терять?! Зрение помогало Алле ориентироваться и видеть перед собой хоть какое-то пространство. Она могла даже читать тексты. И вдруг выходит, с точки зрения знаменитости, терять ей нечего... Потом Федоров ее смотрел еще два раза и уже обещал значительно улучшить зрение, но опять без гарантии, что оно сохранится в случае неудачного исхода. Конечно, Алла наотрез отказывалась на таких условиях делать операцию.
Что же касается Федотова, то, осмотрев его, Станислав Николаевич сказал, что этот случай значительно проще, и взялся делать ему операцию. Действительно, Федотов стал намного лучше видеть и с очками мог читать газету. Правда, в последние годы зрение у него ухудшилось, но это уже возраст. И потом, Федотову приходится поднимать большие тяжести. Это тоже сказалось.
Так что тот поход к Федорову был в целом полезным для нашей компании.
В конце апреля 1969-го года Косте сделали операцию на второй глаз. Опять Алла три недели лежала с ним. Это было крайне мучительно: ни уснуть, ни отдохнуть, целый день толчея, детские крики. Но самое главное - операции были позади, и прошли они удачно.
Как потом выяснилось, у многих, кого оперировали в этом отделении, позже развивалась глаукома: что-то, видно, задевали. Но у Кости, хотя прошло много лет, никакой глаукомы (тьфу, тьфу, тьфу) нет. Хватова сказала, что после операции в дальнейшем ему надо делать засветы. Технология такая: заклеивают один глаз, а вторым надо куда-то вглядываться: какие-то огоньки, буквы, картинки яркие. В общем, технология развития прооперированного глаза. И опять Алла без конца ездила с Костей в институт Гельмгольца.
Осенью мы заказали для Кости первые очки. Они меня просто поразили: толстенные стекла, толстенная оправа. Как такие очки будет носить маленький ребенок?! Костя, действительно, постоянно их снимал: играл, стучал ими - не столько смотрел в них, сколько забавлялся.
Вскоре после рождения Кости Алла взяла академический отпуск, который растянулся на целых два года. В ясли слепого ребенка не принимали. Правда, был детский сад нашего общества, который находился где-то на Хорошевке. Алла туда поехала и договорилась было с заведующей. Но потом, когда приехала уже второй раз договариваться окончательно, выяснилось, что ребенка с плохим зрением они взять не могут. Поэтому Алле пришлось сидеть с Костей. Время не пропадало, конечно, впустую. Алла много читала ребенку, они вместе слушали пластинки с музыкальными сказками, ходили в театры, разучивали стихи. В общем, она всячески развивала речь Кости и набивала его маленькую головку всяческой информацией. Но для нее самой, для ее собственного становления мало что в это время делалось. Правда, Алла несмотря ни на что, продолжала учиться, готовилась к экзаменам и зачетам. Когда она отлучалась в библиотеку или университет, с Костей сидел то я, то теща. Иногда мы отвозили его к моим сестрам.
Мы понимали, конечно, что рано или поздно ситуация изменится: Костя в конце концов подрастет, Алла сможет больше времени уделять времени учебе и затем где-то найдет работу. Но так было мучительно переживать это время бездействия!
Меня знали не только в Московском областном правлении, но и в Московском городском и даже в центральном. Но знали своеобразно. Возможно, еще не забылись мои шумные выступления осенью 1959-го года. А возможно, еще и по-другому.
Весной 1966-го года я пришел на прием к председателю Московского городского правления Серафиму Степановичу Лапшину по поводу жилья. Он, когда услышал мою фамилию, закричал: «А, племянничек пришел! У меня все спрашивают: этот Лапшин уж не племянничек ли? Я говорю: это мой однофамилец. А мне: ну, ловок же парень - и в такой престижный институт поступил, и на москвичке женился. Подождите, говорю, он еще нами, пожалуй, командовать будет. Я слышал, тебе уже предлагали должность?» - «Да когда это было!» - «Но ведь предлагали? И еще предложат!». Но пока никто ничего не предлагал. Во всех трех правлениях знали о нашей проблеме с устройством ребенка в детский сад и, конечно, могли бы помочь, хотя бы приняв Костю в восовский сад. Но нет.
Наше общество создано для того, чтобы незрячие сообща, поддерживая друг друга, решали жизненные проблемы. На Украине и в Белоруссии общества слепых называются товариществами слепых. Не знаю, много ли там этого товарищества, а вот у нас этот дух ощущается явно недостаточно. Мы жили при социализме, лозунгом которого было: все для блага человека. Теперь живем при капитализме, о котором говорят, что при этом строе человек человеку волк. Но я давно уже заметил: всегда помогает, как правило, не общество, а отдельные люди. Вот и в нашем случае оказалось именно так.
Наша соседка по дому Зинаида Ивановна Квасова работала в то время секретарем у Серафима Степановича Лапшина, и однажды она сообщила Алле: «А ведь открылся санаторий для детей со слабым зрением. Почему бы вам не поместить туда Костю хотя бы на три месяца?». Алла спросила, как можно получить путевку. Зинаида Ивановна обещала узнать и на следующий день сказала, что это делается через врача детской поликлиники. Вскоре Алла такую путевку получила, устроила Костю в санаторий, который находился вблизи станции метро «Проспект Вернадского», и у нее появилось больше возможностей заняться учебой.
В санатории нам сказали, что открылись детские сады для детей с проблемами зрения. Один такой сад находился у метро «Белорусская». Алла там побывала, но что-то ей не понравилось. Другой сад был довольно далеко - метро «Щелковская». Алла съездила туда, и ее все устроило. Это была пятидневка, но правда, Костя редко выдерживал все пять дней. Нет-нет и звонят оттуда: Костя заболел, или что-нибудь еще. И Алла туда мчится, забирает его. Так или иначе у нее теперь уже было постоянное время, чтобы посещать лекции и семинары..
Летом 1971-го года Алла, наконец, защитила диплом и сдала государственные экзамены. Университет был позади. Начались хлопоты по трудоустройству. Еще задолго до окончания университета мы с Аллой решили, что работать ей лучше всего в нашей центральной библиотеке. Директор библиотеки Дмитрий Сергеевич Жарков знал Аллу как старательную читательницу и вроде был не против взять ее на работу. Но вдруг выяснилось, что возражает одна из влиятельных работниц аппарата центрального правления ВОС. Почему возражает - непонятно, однако Жарков к ней прислушивается. Все попытки преодолеть этот барьер результата не давали. Алла плакала. Она не понимала несправедливого к себе отношения. В конце концов опять нашелся хороший человек - Аллина однокурсница, она сказала, что надо действовать через газету. Они пошли в редакцию газеты «Московский комсомолец». Сотрудник отдела писем Анатолий Афанасьев (сейчас известный писатель) попытался связаться с этой влиятельной работницей аппарата и с директором библиотеки, но те ничего внятного ему не сказали. Тогда он написал небольшую заметку - «История Аллы Лапшиной». В этой заметке была рассказана история о том, как трудно студентке с ребенком на руках давалась учеба в университете и что ее не хотят принимать на работу в библиотеку, несмотря на наличие и вакансии, и возможности работать.
Когда заметка была опубликована, это вызвало бурю возмущения в библиотеке, и особенно в центральном правлении: дескать, мы ли не старались для этой семьи, и какая-де неблагодарность (хотя было непонятно, когда это они старались)! Вряд ли теперь она, то есть Алла, будет работать по специальности. Приехал Миша. Мы показали ему газету. Что же делать? Он спросил: «Кто в вашем районе депутат?». Депутатом в то время был главный архитектор Москвы академик Посохин. Миша посоветовал Алле пойти к нему с этой газетой на прием и четко написать, что тебе нужно и в чем проблемы. Не прошло и месяца, как Алла попала к Посохину на прием. Тот прочитал газетную заметку и удивился. Тут же при Алле позвонил заместителю министра, ведавшему библиотеками, и рассказал ему эту историю. Тот ответил, что разберется. Выяснилось, что в библиотеке нет вакансий. Министерство выделило вакансии. Все это еще некоторое время волокитилось, но в начале января 1972-го года Алла была принята на работу в библиотеку. С этого времени и до последнего своего дня она там и работала.
В 1974-м году зимой мы с Аллой поехали в Геленджик, в санаторий «Солнечный берег». И там мы познакомились с невропатологом Лидией Владимировной Колесниковой. Эта женщина в свое время училась в институте международных отношений и после его окончания была направлена в пекинский медицинский институт. Там она училась шесть лет, освоила иглоукалывание. Вернувшись в Союз, она вскоре вышла замуж за виноградаря, поселилась здесь в Геленджике и довольно долго работала в нашем санатории. Лидия Владимировна говорила об огромных возможностях иглоукалывания, в том числе о том, что с его помощью можно существенно улучшить зрение. Мы ей сказали, что у нашего ребенка как раз такая проблема, и договорились, что Алла будет к ней приезжать два раза в год с Костей. В течение шести лет, до лета 1980-го года Алла и Костя ездили туда каждый раз на 20 дней. Жили они, понятно, уже не в санатории, Алла снимала комнату. Это было дорого, неуютно, но главное - Костя проходил повторные курсы иглотерапии. И зрение у него потихоньку действительно улучшалось. В 1979-м году мы смогли перевести Костю из школы для слепых в школу для слабовидящих детей. Он выучился писать обыкновенными буквами и читать. И с того времени он перестал быть брайлистом.
Теперь, вспоминая свою жизнь, я могу сказать, что каждый, даже самый маленький успех, давался с трудом. И почему-то всегда приходилось преодолевать чье-то сопротивление. Несколько лет назад, будучи в командировке, я оказался соседом по комнате с председателем московской областной организации Иваном Ильичом Сычевым. Как-то поздно вечером у нас завязался откровенный разговор. Я стал рассказывать о себе. Слушая меня, онсказал: «А я-то считал, что у тебя самая безоблачная жизнь во всем нашем обществе». Господи, как же это далеко от реальности!
Большинство моих проблем, моих трудностей так или иначе были связаны с работой. С 1967-го года я стал активно публиковаться в журнале «Жизнь слепых». Это были очерки о людях. И мои публикации, судя по отзывам, сразу заметили. Но работал я по-прежнему надомником предприятия номер 11. Я сказал себе, что до сорока лет буду писать и пытаться пробиться в литературу. За эти годы я написал несколько пьес, десятка полтора рассказов, начал три повести. Только одну из них я закончил, да и то всего несколько лет назад. А две так и лежат незаконченные. Может быть, еще будет у меня время довести их до ума. Каждый раз находились влиятельные доброжелатели, которые пытались пристроить мои вещи: пьесы, рассказы и киносценарий, который я написал еще в институте. Но все это отклонялось: я писал о незрячих, а поскольку считалось, что незрячих у нас в стране нет, то это все фантазии. Не о чем и писать.
В 1974-м году мне предложили выпускать звуковой журнал «Маяк» Московского городского правления. Некоторое время я выполнял эту работу на общественных началах. Потом мне стали платить - сначала 80 рублей, потом 130, 170, 220 рублей. Это была неплохая зарплата. Но журнал выходил полуофициально. Я занимался его выпуском, а числился на самых разных должностях: руководитель кружка, редактор цеха звукозаписи, инструктор городского правления. Все эти годы я был вхож в разные кабинеты, в которых у меня постепенно появились доброжелатели, делившиеся со мной в том числе и
доверительной информацией. Я уже ясно представлял ту кухню, на которой варятся всякого рода решения и интриги. Я все больше и больше узнавал истинную жизнь нашего общества.
В журнале «Маяк» я рассказывал о делах производственных, о работе первичных организаций, о разных проблемах. Было немало негативного в деятельности некоторых руководителей. Они вели себя как так, будто бы уже самого бога схватили за бороду. А в действительности в их работе было много обмана. Иногда у меня в журнале звучали эти факты. И, конечно, в связи с этим отношение ко мне было разным. Некоторые считали, что нельзя критиковать руководителей. Как мне говорил один мой доброжелатель, тебя не любят за то, что ты начинаешь критиковать выше сапога. Понятно, что он имел в виду: если критиковать какого-то мастера участка - это можно. Критиковать начальника цеха - уже надо подумать. А критиковать, допустим, директора предприятия или работника аппарата - это уже совершенно непозволительно. Но я все равно это делал. И значит, отношение ко мне было сложным. Так по всей жизни и пошло. Это были схваточки, мелкие столкновения, которые для меня никакой угрозы не представляли. Я думал, что руководство городской организацией не позволит меня, что называется, лапать. Правда, потом, когда дело дошло до серьезного, выяснилось, что очень даже позволили.
В 1980-м году цехом звукозаписи центрального полиграфического предприятия руководил сын тогдашнего председателя центрального правления ВОС. Недостойное поведение этого товарища вынудило таких замечательных дикторов, как Евгений Терновский, Валерия Лебедева и многие другие, уйти, больше не читать книги. Меня, конечно, это возмутило. О ситуации в цехе рассказали мне люди, которые открыто выступили против этого товарища. Они хотели узнать, как относятся наверху к их выступлению, нет ли планов убрать потихоньку товарища, чтобы он не компрометировал своего отца. Я поговорил со знающими людьми. Выяснилось, что наверху хотят, чтобы критики замолчали. Но молчать никто не собирался. Началась неравная ожесточенная борьба. С одной стороны, маленькая группка работников центрального полиграфического предприятия, с другой - руководство московского городского правления, которому тогда непосредственно подчинялось это предприятие, руководство центрального правления ВОС, потом они подключили еще Дзержинский райком партии. Силы абсолютно неравные. Этой маленькой группке, состоящей из двух-трех человек, необходима была информация - что против них замышляют их оппоненты. Группка продержалась около двух лет - пришлось-таки убрать этого сына. Заменили директора. Но обстановка в цехе не улучшалась. Оппоненты, конечно, вычислили, кто же дает информацию. Был апрель 1982-го года. Однажды вечером мне позвонил тогдашний председатель городского правления Федор Михайлович Астафьев и сказал сердито: «Зимин приказал, чтобы ты в течение трех дней перешел на работу в штат правления, на должность инструктора» - «А кто будет делать журнал?» - «Ты же и будешь делать - в свободное от работы время». Я сказал: «Нет, Федор Михайлович, я не согласен». «Как это ты не согласен? Ты же слышал, чей это приказ. Я что же, за тебя буду нахлобучку получать?» - «Я не знаю. Но я не перейду». Разговор у нас закончился ничем. В эту ночь мы с Аллой, естественно, не заснули. Как быть? Алла знала все перипетии этой дикой борьбы и знала, какую опасную мы ведем игру. Она активно участвовала в ней, помогала и поддерживала. Месяца на полтора от меня отступились. Но в самом конце мая Федор Михайлович сказал: все, с первого июня ты переходишь в штат правления. Я ответил: «Нет».До этого и потом я много раз обращался к брату с просьбой помочь - но не себе, а другим. Сейчас же впервые просил вмешаться в мои дела, рассказал ему историю этой борьбы. Он спросил: «А ты уверен, что все это исходит от Зимина, а не от его подчиненных, которые стараются выслужиться перед ним? Обратись-ка ты к нему. Ведь у тебя нет прямых доказательств, он ли за всем этим стоит?»
(Окончание следует)