[Содержание]

КОРР.: Считается, что среди незрячих много способных музыкантов? Прямо-таки чуть ли не все незрячие - музыканты. Или это всего лишь миф?

КОНДРАТЬЕВ: У незрячих более обостренный слух, чем у зрячих. И им доступен, в основном, звучащий мир: пение птиц, разговоры, шум транспорта. Но и в самом деле, среди незрячих много музыкантов, в том числе, и знаменитых. Вспомним, хотя бы, широко известного в нашей стране, особенно в 50-е годы, Леонида Зюзина, который окончил Московскую консерваторию по классу фортепиано у Гинсбурга. И выпускников нашей школы, композиторов Николая Поликарпова, Глеба Седельникова, пианиста Алексея Панова. А сколько замечательных незрячих баянистов: Иван Маланин, Рем Маслов, Вениамин Палецкий…

Но и самый острый слух надо развивать. Это уже зависит от школы, учителей. Через мои уши, нервы, терпение прошло много разных ребят. Не все они стали профессиональными музыкантами, даже имея ярко выраженные способности. Учился у нас Саша Ларин, обладавший абсолютным слухом. Бывало, Борис Антонов, наш педагог, и Саша брали в руки баяны, и за 45 минут урока выучивали целое музыкальное произведение. Сейчас Александр находится в доме инвалидов. Родители умерли, а брат не захотел его держать дома. Ну, Ларин и теперь продолжает играть, веселит своих старичков-инвалидов. В общем, своей судьбой доволен. Тем более что он там женился.

КОРР.: А вы когда и как приобщились к музыке?

КОНДРАТЬЕВ: Это было в Кисловодске. У меня отец погиб на фронте в самом начале войны. А мы попали в оккупацию в Ставропольском крае. В 1943 году после того, как немцев прогнали, меня устроили Кисловодскую школу для слепых детей. В школе был хороший баянист, и мне нравилось слушать, как он играет. Вот с этого все и началось.

А потом мама с сестрой завербовались на военный завод в подмосковный город Железнодорожный. И я стал учеником второго класса Московской школы для слепых.

Тогда же начал заниматься на баяне у Владимира Петровича Михайлова. Под его руководством мы не только осваивали инструмент, но и сам он играл нам очень много классической музыки. А в 1946 году в школу пришел Александр Филимонович Гребнев. Это очень крупный музыкант, ученик Иполитова-Иванова по композиции. А вообще он из «синодалов»: до революции было такое знаменитое Синодальное училище, откуда вышли великолепные музыканты: Александр Свешников, Николай Голованов, Александров Александров, именем которого называется созданный им Ансамбль песни и пляски Советской армии.

Александр Филимонович был хорошим теоретиком. Вёл у нас теорию музыки, уроки пения, сольфеджио и руководил хором. И такая характерная черта его дарования: он умудрялся даже играть с листа произведения, записанные по Брайлю. Это не каждый мог! Он шрифт Брайля знал еще с довоенных лет.

Для ребят он устраивал целые концерты. Тогда с граммпластинками дело было плохо, поэтому он нам пел сам, помню, - «Князя Игоря», «Садко», «Царскую невесту», «Евгения Онегина», много романсов. Так он нас знакомил с лучшей музыкальной литературой. К сожалению, первого ноября 1952 года Александр Филимонович скоропостижно скончался. И тогда я дал себе клятву, что буду продолжать его дело.

В том же году я поступил в Музыкальное училище имени Гнесиных по классу теории музыки и композиции. Училище мне дало много. Я занимался у композитора Юрия Николаевича Шишакова, написал ряд произведений: романсы у меня были, сочинения для виолончели, для трубы, ноктюрн. А потом уже я стал писать для хора, например «Зима недаром злится», «Не ветер бушует над бором»…

КОРР.: Кто из школьных учителей оказал на вас наибольшее влияние?

КОНДРАТЬЕВ: У нас был замечательный учитель русского языка, литературы и, между прочим, географии - Дмитрий Иванович Зоричев. Это очень образованный человек, который мне привил любовь к литературе. Замечательным педагогом был Петр Васильевич Лихачев, математик. А с математикой я был, как говорится, на «вы». Он меня, можно сказать, щадил, даже вытянул на четверку по всем своим предметам, за что я ему очень признателен. Он любил музыку, ему довелось бывать на концертах Собинова, Шаляпина. И сам очень хорошо пел. Под мой аккомпанемент пел арию Тореадора из оперы Бизе «Кармен», арию Варяжского гостя из «Садко» Римского-Корсакова, русские народные песни. В общем, такой старый интеллигент. Большое влияние на меня оказала моя воспитательница Зинаида Дмитриевна Шипилова, с которой потом мы были уже коллегами. Она у нас много лет была заместителем директора по воспитательной работе и очень мне помогала, когда я стал работать в школе..

КОРР.: Кто-то еще из ваших одноклассников стал профессиональным музыкантом?

КОНДРАТЬЕВ: В большинстве ребята выбрали себе другие специальности. Но многие владели инструментом и любили музыку. Геннадий Устинов, например, юрист, но блестяще играет на аккордеоне. А профессионалом стал Олег Булошкин, который поступил после меня и с моей легкой руки в то же самое училище, и я его представлял преподавателям. Много ребят прошло через хор, и сейчас некоторые мои ученики поют в церкви в Сокольниках.

КОНДРАТЬЕВ: Учась в «Гнесинке», я на общественных началах три года вел школьный хор старших классов. В 1956 году я окончил музучилище, а на следующий год с легкой руки нашего тогдашнего директора Михаила Степановича Мякотина был оформлен учителем пения. А в 1969 без отрыва от работы поступил на музыкально-педагогический факультет Педагогического института имени Ленина, который окончил в 1973 году. У нас на факультете был хоровой уклон.

КОРР.: Выпускники школы отзываются о вас восторженно. Вспоминая вас, они словно погружаются в мир детства. Мне кажется, что вы нашли какой-то собственный стиль общения с ребятами.

КОНДРАТЬЕВ: Я был пионервожатым в том классе, где учились Валерий Амбарнов, Лена Жданова, Володя Гришин, Оксана Петрик. Организовал там шумовой оркестр, придумывал всякие забавы. Мы тогда поставили сказку «Теремок», и я иногда выпускников спрашиваю: помните? Да, говорят, конечно, я была Мышкой, а я Волком. Это очень забавно через 50 лет вспомнить такое. Учитель музыки, я считаю, должен где-то и пошутить, а где-то и строго спросить. Что у меня и было. И, наверное, это ребятам нравилось и нравится. Когда отмечали мой юбилей, было много интересных воспоминаний. Я-то порой чего-то уже и не вспомню, а вот они помнят: я то-то сказал, я это сказал. У меня заведено такое правило. Когда мы входили в класс, ребята говорили: «Дверь, откройся, пожалуйста! Мы хотим петь!». Эту традицию продолжает у малышей моя преемственница Нина Николаевна Макарова.

Я всегда был окружен ребятами. Если меня ищут, то директор говорит: а посмотрите, где толпа малышей, там Валентин Дмитриевич возвышается. Так и было! Всегда у меня рукава были оборваны у пиджака: ребята цеплялись, все хотелось им поближе со мной пообщаться. А я им то загадку загадаю, то еще что-нибудь придумаю. Говорю, например: если урок пройдет хорошо, в конце будет звериный концерт. Я играю им: «Нам не страшен серый волк», а они в это время начинают изображать, кто собаку, кто кошку, кто козу. И конечно, прыгают. Потому что за урок устают. Я даже среди урока даю возможность пошалить, помаршировать.

Или такой методический прием. Когда мы осваиваем регистры, допустим, высокие звуки, низкие звуки, средние, даю им задание: хлопнуть в ладошки на высоких звуках. И играю. Высокие звуки - птичка поет, низкие звуки - медведь рычит, а средние звуки - поем мы. Так легче ребята усваивают тему .В общем, происходит это в форме игры: хлопнуть на высоких, хлопнуть потом на низких и так далее. И кто промахнулся, тот выбывает из игры. Как говорил Ушинский, надо учителю чаще вспоминать свое детство: учитель должен быть немножко ребенком.

КОРР.: Вы свои находки, приемы как-то обобщали? У вас есть труды?

КОНДРАТЬЕВ: Методические. В школе я писал доклады - заставляли. Кое-что вошло в брошюру, которую выпустила недавно Анна Ивановна Сизова.

КОНДРАТЬЕВ: Кроме того, вышла небольшая брошюрка, на 60 с чем-то страничек. Воспитание дошкольников в семье. В основном, в эту книжку вошли воспоминания моих учеников.

КОРР.: Много лет вы руководили школьным хором. Он был особенный: особое звучание, необычная методика разучивания произведений…

КОНДРАТЬЕВ:. В школе-то, когда учились, мы пели простенькие песни: «То березка, то рябина»… А когда я был студентом, хор стал четырехголосный, о чем я мечтал с юных лет. Кстати, в музыкальном училище мне дали возможность посещать некоторые предметы на дирижерско-хоровом отделении. И свой хор школьный я показывал в музыкальном училище, на студенческой практике. Это был 1956 год. А годом раньше наш хор выступал по Всесоюзному радио. Причем, пели без дирижера. Это трудно. Это, надо сказать, мучительные репетиции. Потому что петь без дирижера - это надо всё, каждую фразочку, четко отработать, до автоматизма. Ну что ж, без труда не вынешь и рыбки из пруда! Терпели ребята. Потому что у меня был авторитет, они в меня верили и, думаю, уважали.

А уж когда мы начали на смотрах выступать, наш совместный труд - мой и моих хористов - был вознагражден с лихвой. В 1965 году мы в Ленинград на зональный смотр съездили. Взяли там первое место, наградили нас, я помню, приемником «Спидола». Потом, в 1967 году впервые выступили во Дворце пионеров. Тогда еще был жив Владимир Сергеевич Локтев, руководитель детского ансамбля песни и пляски - теперь его имени. Он подошел к нам, сказал несколько теплых слов. Там мы получили первое свое лауреатское звание. Потом уже были многократными лауреатами московских фестивалей искусств. Ездили в 1970 году на зональный смотр во Владимир, в 1977 в Нижний Новгород, тогда Горький. Потом в Кострому - 1987 год. И везде занимали высокие места. А в 1989-м году я вышел на пенсию. И мою работу продолжила Нина Николаевна Макарова.

КОРР.: Как вам, незрячему, удавалось руководить хором? Добиваться отработки тончайших нюансов, других элементов хорового мастерства. Одно дело - ребята вас любили и потому все терпели. И, можно предположить, что очень одаренные ребята собрались у вас. И никто в хор не приходил по принуждению, как это обычно бывает со школьными хорами. И все же - ребята есть ребята, если чуть-чуть внимание ослабил, они начинают друг друга подталкивать, перешептываться, хихикать и так далее.

КОНДРАТЬЕВ: Ребята были потрясающе способные. И очень любили петь. Нам на смотрах всегда говорили члены жюри, что наш хор звучит на профессиональном уровне. А, что касается дисциплины, - дети всегда остаются детьми. Были и шалости. Я помню, во время репетиций умудрялись играть в домино. Один мальчик пришел с транзистором. Тогда хоккей передавали по радио. Он слушал, и вдруг среди такой напряженной работы - истошный вопль: гол. Наши канадцам забили! С моей стороны требовалось колоссальное терпение. Я им многое прощал. Но бывало так, что иногда и выйдешь из себя, стукнешь по крышке рояля. Но я никогда ребят не обижал. В течение всей моей работы - даже самого шалуна, самого посредственного ученика. Мое правило было: ни в коем случае не унижать школьника, будь то первоклашка или старшеклассник. Этого правила я твердо придерживался до конца своей работы в школе.

КОРР.: Если бы вы кого-то выгнали из хора, это было бы для него наказание? Или избавление?

КОНДРАТЬЕВ: Правило было такое: если можешь петь, если я тебя оценил и принял в хор, то петь - это уже твоя обязанность. Я ребятам говорил, что хор - фундамент нашей художественной самодеятельности и лицо школы. Потом, когда в последние годы моей работы, вы помните, пошла так называемая перестройка, так называемая демократия, ребята подраспустились, многие от хора отлынивали, и мне было работать намного труднее. Отсюда начались болячки, гипертония. Почему я и рано ушел на пенсию - в 55 лет.

КОРР.: Что вы считаете главными достижениями в своей жизни?

КОНДРАТЬЕВ: Главной для меня было - привить детям любовь к музыке, к классике. Если ученику интересна только легкая музыка - это все равно, что читать развлекательные журналы, и не знать Лермонтова, Пушкина. Пусть бетховенский «Сурок» простая песенка, но это уже классика. Когда ребенок пропоет классическое произведение, хоть и несложное, - он уже полюбит классическую музыку. И, конечно, я учил ребят слушать музыку. «Детский альбом» Чайковского, «Петя и Волк» Прокофьева - прекрасное произведение, словно путеводитель по симфоническому оркестру. И у меня даже контрольные работы по «Пете и Волку» писали. Когда мы слушали симфонический оркестр, и мне ребята говорили: вот играет кларнет, а вот скрипки, это очень меня радовало. Мы проводили в школе музыкальные вечера, посвященные творчеству Грига, Бетховена, Скрябина - это тоже повышало ребячий интерес к музыке. Все важно, все одно на другое наслаивается. На моем юбилейном вечере весь зал пел. И гости, и те, кто пришел меня поздравить, - и пели так, будто я с ними несколько раз репетировал. Это было очень отрадно.

КОРР.: Мы почти не коснулись вашего композиторского творчества.

КОНДРАТЬЕВ: У меня много детской фортепианной музыки. Кое-что напечатано в журнале «Советский школьник», - например, пьесы «Будильник» и «Утешение». В издательстве «Советский композитор» у меня напечатано, к сожалению, только одно сочинение «На лужайке». Но его играют в музыкальных школах. Очень многие мне говорили, что хорошее произведение. Есть две прелюдии для фортепиано, два ноктюрна. Это, как говорится, для души, а не для славы. Я все-таки хоровик больше, чем композитор. А композиция это мое, личное.

Начиная с 1963 года каждые пять лет мы отмечали юбилеи школьного хора, на которые я привлекал не только учащихся, но и выпускников нашей школы. Это очень положительно действовало на школьников и нравилось выпускникам. Они как бы повторяли свои детские годы. В 1963 году к нам в гости приходил композитор Дмитрий Борисович Кабалевский, который дал высокую оценку выступлению нашего хора. И с тех пор мы стали выступать на очень престижных смотрах: зональных смотрах ВОС, на московских фестивалях пионеров и школьников. Потом хору было 15 лет, потом 20. Чем знаменито для меня 20-летие хора? Я оканчивал институт, шел государственный экзамен по хоровому дирижированию. В зале сидела комиссия. А мы поставили на сцену 100 человек! Это было грандиозно и очень памятно. 25-летний юбилей хора мы проводили в центральном доме культуры ВОС. Это был последний наш юбилей.

Нет такого звания - «Любимый учитель». В 1980 году я был удостоен почетного звания «Заслуженный учитель РСФСР». Но, надеюсь что я был - любимый учитель. И в этом мое счастье.

[Содержание]