[Содержание]

НЕЗЕМСКИЙ: Родился я в 1932-м году в Рязанской области, в селе Пехлец Кораблинского района. 22 июня сорок первого года мы с ребятами купались на речке. Вдруг говорят: война началась. Мы стайкой помчались в центр села. Сразу приехали представители из района, из военкомата, стали вызывать военнообязанных. Тут женщины засуетились - провожать. А уже в первых числах июля мимо нашего села по шоссе потянулись эвакуированные. Потом погнали скот - такие, помню, черно-белые коровы откуда-то из южных областей. А когда Москву и Ленинград начали бомбить, оттуда к нам стали приезжать родственники. В наше село перевели детдом. Освободили школу, бывший барский дом, и поселили там ребят, а обедать они ходили в чайную. Этот детдом у нас просуществовал до 1948-го года.

В середине июля приехали военные строители. Построили аэродром, на котором базировался учебный отряд. Курсанты жили в помещении бывших детских яслей. А летали на самолетах У-2. Потом их аттестовывали и отправляли на фронт.

До войны в нашем колхозе выращивали табак - пехлецкая махорка очень славилась. Я помню, ее даже в Москве продавали, на пачках так и написано было: «пехлецкая махорка». У нас под табак были построены склады, военные использовали их по-своему: держали там боеприпасы, бомбы, кислородные баллоны. Между тем, по нашему шоссе стали перевозить раненых -мы тогда впервые увидели автобусы. Они останавливались у колодца, чтобы напоить раненых. И мы, ребятня, конечно, крутились возле.

Потом немцы стали бомбить станцию Кораблино. Разбомбили грузовой состав. Я помню, гарь такая в воздухе висела, говорили - вата горела. По вечерам самолеты налетали на Ряжск, и нам было видно, как их ловят прожектора, доносились хлопки зениток. А наших истребителей мы не видели, и немцы хозяйничали в воздухе, как хотели.

Осенью шоссе уже днем и ночью было забито машинами, подводами. Скопин, который от нас в 40 километрах, был захвачен немцами. Вечером выйдешь во двор - в той стороне зарево. Конечно, сейчас вспоминается не день за днем, а только отдельные случаи, эпизоды, лица. Вот, ноябрь был снежный, холодный. По шоссе проходили войска. На ночевку солдаты размещались по домам, на полу им стелили солому. И у нас, конечно, ночевали. Мать, бывало, наварит картошки. Как-то раз один такой здоровенный малый, полез на печку погреться и тянет за собой туда противотанковое ружье. Отец, он призыву не подлежал, был, как тогда говорили, «белобилетником», кричит ему: куда тебя несет? Что обороняться там будешь? И командир на него прикрикнул: да поставь ты его в угол, кто ж его возьмет?

В селе были конюшни из тесаного камня. Но в ту осень там стояли грузовики с боеприпасами. Их, понятно, часовые охраняли. Ну а мальчишки-то везде лазили. Таскали и разбирали патроны, зенитные снаряды. А потом костер разожгут, кинут туда, и разбегаются. Интересно было, смотреть, как они взрываются. Как-то раз я пришел к соседям, к Вовке. А он разбирает какую-то штуковину. Если б я тогда знал, что это такое, может быть, и отвернулся. А он говорит: смотри, какую я штуку от трактора нашел! Ну, я взял ее, подержал, покрутил. А там дымка какая-то проскочила, как искорка. Вдруг - полыхнуло. И меня прижало к стенке. И ничего не слышу, и не вижу. Прибежала сестра с отцом, меня на одеяле потащили в амбулаторию. Из правого глаза фонтанчиком кровь. А левый вообще уже вывернут был. Руки повредило, да и весь я был изранен. Привезли в больницу в Кипчаково. Там меня кое-как забинтовали, а на следующий день на лошади отвезли в Ряжск, в госпиталь. Наживую, без наркоза, начали осколки выдирать и глаз удалили. Навалилась на меня медсестра, чтобы я не дрыгался. А она еще приговаривает: вот до чего баловство-то доводит. А я в ответ: да я не баловался!

В госпитале я пролежал две недели, весь был забинтованный, поили меня из поильничка. А Ряжск постоянно бомбили. Все уходили в бомбоубежище, а меня туда никто не выносил. Но вот госпиталь собрались эвакуировать. Сообщили нашим: забирайте своего ребенка. Помню, отец приехал за мной, вынес из помещения, я как хватанул воздуха - и аж задохнулся. Дома дня три пролежал - началось нагноение. Фельдшер сказала, надо в Кипчаково в больницу. Отвезли и там еще два с половиной месяца долечивали. У меня даже два пальца на руке срослись - как их вместе забинтовали, так они и остались. Лишь в 50-х годах в в больнице их разделили, сделали пересадку кожи. А тогда я три года отсидел дома. И только осенью 1944 года муж сестры забрал меня в Москву. Они узнали, что вот-вот начнет работать школа для слепых.

Таких ребят, как я тогда называли «подрывниками». Нас таких из разных областей в школе было, пожалуй, половина. Взять, хотя бы, наш класс: кроме меня - Глеб Еремеев, Толя Малолетнев, Саша Казаков, Слава Мызников, Иван Домбровский, Вася Цикра с Украины, Миша Шведов, Нина Светлова, Вера Ильина, Вера Обезьянина. Нас обучали ускоренным темпом, за год прошли программу двух классов.

КОРР.: Много ли тогда было разговоров: кто как потерял зрение, что видел, что запомнилось из войны. Или была обычная ребячья жизнь с обычными интересами?

НЕЗЕМСКИЙ: Это была обычная ребячья жизнь. И все-таки про войну говорили постоянно. И, конечно, рассказывали, как кто подорвался. У некоторых кисти рук были оторваны, у некоторых ноги покалечены. Кто был постарше, им после освобождения приходилось выходить в поле, боронить. И нарывались на мины. А то еще такая работа была: освобождали поля от разбитой военной техники. А там оставались боеприпасы и, подчас, взрывались. Но в основном-то, виновато детское любопытство. А еще рассказывали, что немцы с самолетов разбрасывали мины-ловушки в виде авторучек, фонариков, зажигалок. А берешь эту штучку - и тут же взрыв. Основная масса детей пострадала в оккупированных областях, где немцы стояли, и где шли бои.

Школу я окончил в 1954 году. «Подрывники» шли тогда, в основном, в институты: с одной рукой на УПП много не наработаешь. Мы с Леней Лапиным поступили в Юридический институт. Поступали на общих основаниях. Вдруг после сдачи экзаменов объявляют, что наш институт сливают с университетом, а общежития не предоставляется. У сестры пять человек прописано на 15 метрах. Забрали мы документы и перевелись на вечернее отделение в ВЮЗИ - Всесоюзный юридический заочный институт. Я поехал в городское правление ВОС и меня определили работать на предприятие №7. Там было общежитие. Учились мы на Моховой. Ездили туда четыре раза в неделю по вечерам. У меня хватило терпения окончить институт, а Ленька бросил. Но все же многие «подранки» получили высшее образование.

КОРР.:В то время государство хоть как-то выделяло тех, кто получил ранение в полосе военных действий?

НЕЗЕМСКИЙ: Никак. У нас в справке врачебно-трудовой экспертизы было записано: инвалид детства. И все. В 1990 году впервые от украинских и белорусских депутатов прозвучало, что существует такая категория - дети, которые стали инвалидами в результате боевых действий и их последствий. И предлагалось приравнять их к инвалидам Великой Отечественной войны. Но рухнул Советский Союз, и Ельцин собрался вводить свое законодательство, в том числе и пенсионное.

Вот тут сколотилось у нас что-то вроде инициативной группы. Стали писать письма Президенту, в правительство, в соответствующие министерства. А я отвозил их в приемную. А в ответ получали отписки. Тогда мы и решили, что надо объединиться. И в 1994 году создали Московскую организацию «Эхо войны. Одновременно такая же организация появилась в Волгограде. Но там их власти вскоре услышали и их приравняли к инвалидам войны. Появились отделения организации «Эхо войны» в Новгороде Великом, в Курске, в Калининграде, в Питере, в Воронеже, в Ростове-на-Дону. В Ростове, кстати сказать, оказалось самое большое количество «подрывников» - аж 850.

Наша организация объединяет инвалидов, пострадавших в детстве в полосе военных действий. На сто процентов это незрячие. К тому же в абсолютном большинстве с потерей конечностей. Сейчас наши отделения действуют в 12 регионов. И каждое с правом юридического лица. Руководствуемся мы единым уставом.

В Москве нам пришлось, как говорится, ходить по мукам. С 1994 года мы обращались в высшие инстанции и везде получали отказы. Я тогда обратился в Моссовет. По Москве и Московской области числилось тогда свыше трехсот «подрывников». И московское правительство откликнулось: с первого мая 1994 года к нашей пенсии добавили еще одну, правда, минимального размера. Параллельно мы продолжали обращаться и в Государственную Думу, и в правительство РФ.

С пониманием отнесся к нашим проблемам Олег Смолин. В то время он был членом Совета Федерации. Благодаря Смолину наши письма не попадали, как говорится, в мешок, не ходили по кругу, а оказывались там, где надо. И с 1 августа 1994 года ввели надбавку в виде минимальной пенсии уже по всей России. Но с 2002 года вступил в действие новый пенсионный закон. Из него вымарали статью 110, пункт «К»: «дети, пострадавшие от военных действий и их последствий» - и надбавку сняли. Начали мы ходить снова по кругу. Сколько я отправил писем в высокие инстанции, сколько ходил на прием в Комитет ветеранов!

Глухое равнодушие! Ведь и затраты-то невелики. Нас по России осталось меньше восьми с половиной тысяч. Недавно мне звонит из Липецка Калгин, тоже «подрывник». Он по всем направлениям действовал индивидуально. И прислал мне кучу ответов из разных инстанций. Удивительные, надо сказать, бумаги: одна противоречит другой. Особенно неквалифицированные ответы пришли из Минтруда. Такое впечатление, что его чиновники просто не знают сути дела. И шлют отписки. Но все же Калгин добился того, что в Липецке приняли свое дополнение к государственному закону о пенсиях.

КОРР.: А инвалиды войны вам содействуют?

НЕЗЕМСКИЙ: К сожалению нет. Считают так: какие вы инвалиды войны, если не воевали? Мол, как вы можете быть приравнены к нам? Причем депутат генерал армии Вареников, когда был председателем Комитета, так же рассуждал. Когда в его бытность предлагалось приравнять нас, он сказал: «Настоящим инвалидам войны будет обидно».

КОРР.: Но ведь есть инвалиды войны, которые получили инвалидность не на фронте, а по дороге на фронт, и не воевали.

НЕЗЕМСКИЙ: Они уже были зачислены в состав Действующей армии, были одеты в военную форму. А если эшелон разбомбили разбомбили еще в нашем тылу, и новобранец получил ранение - он уже инвалид войны. А рядом гражданские люди пострадали, и никто им никакой компенсации не платил и не платит. Я всем председателям наших отделений говорю: пишите, пишите как можно больше, идите к своим депутатам. Вот в Ростове все-таки дошли до губернатора. Сначала он сказал: мы дотационная область и у нас денег нет. Я отправил ему два письма. И до него дошло, что такая небольшая категория инвалидов есть и надо ей помогать. Видно, наши просьбы дошли и до Путина. Он дал задание правительству в течение месяца подготовить изменение в Закон о ветеранах, которое приравнивало бы нас к инвалидам войны. И, соответственно, были бы определены льготы. 10 мая Президент России уже подписал Закон с этими изменениями.

КОРР.: Валерий Федорович, а вот ту надбавку, что правительство Москвы ввело, отменили?

НЕЗЕМСКИЙ: Нет. Московская не отменена. Мы получаем сейчас дополнительно 350 рублей.

КОРР.: А где базируется организация «Эхо войны»? Как вас разыскать?

НЕЗЕМСКИЙ: Мой «офис», если его можно так назвать, находится в Центральном доме культуры - теперь КСРК.

КОРР.: Как складываются взаимодействие вашей организации со Всероссийским обществом слепых? Помогает ли вам Общество в работе?

НЕЗЕМСКИЙ: К сожалению, нет. Когда вице-президентом ВОС был Олег Тимофеевич Муравьев, он ведь тоже «подрывник», мы получили один раз материальную помощь на становление организации. Оказывали нам и моральную поддержку. Теперь все это в прошлом. Я работаю на общественных началах, никто нашу организацию не финансирует. Хотя в 33-й статье Закона о социальной защите инвалидов записано, что общественным организациям инвалидов государство обязано помогать материально, но, сколько я ни обращался в администрацию округа, в управу, все остается гласом вопиющего в пустыне.

Я никакой предпринимательской деятельностью не занимаюсь, но как любая организация, любое юридическое лицо, отчитываюсь каждый квартал, представляю годовые планы. Штатного помощника у меня нет, я оплачиваю его сам из собственных средств. Единственно однажды помогла мне соцзащита, возместив тысячу рублей за установку телефона. В прежние годы я немного зарабатывал для организации юридическими консультациями. В Доме культуры у меня была комната на первом этаже, и желающим было легко меня найти. В двухтысячном году с приходом нового директора - Баженова все здесь встало на коммерческую основу. Он потребовал от меня арендную плату, которую я никак не могу потянуть. Меня переселили в комнатушку на втором этаже за сценой. Там у меня стоит компьютер, телефон и стол. Но, слава Богу, хоть пока есть, где работу проводить. За аренду я не плачу. И хорошо хоть, что охрана пока не препятствует проходить.

Ко мне постоянно и письма идут, и звонки. Наивно думают, что я поближе к власти, и могу за кого-то похлопотать.

КОРР.: А вы обращались к президенту ВОС, к вице-президенту?

НЕЗЕМСКИЙ: Обращался. В частности, к Лидии Павловне Абрамовой. Официального ответа на свои письма не получил. Но сейчас меня не притесняют.

[Содержание]