ПСИХОЛОГИЯ - НАУКА, КАК ЖИТЬ В ЭТОМ МИРЕ
В Иркутской школе-интернате для слепых и слабовидящих детей корреспондент «Диалога» познакомился с педагогом-психологом кандидатом философских наук Виктором Николаевичем Токаревским.
ТОКАРЕВСКИЙ: Я родился в 1965 году в маленьком городке Читинской области. Там стоял огромный гарнизон, по численности, вероятно, больший, чем все городское население. Видимо, вопросы учета боеприпасов там решались достаточно безалаберно, так что патроны попросту валялись под ногами. И как-то вместе с мальчишками, им было лет по восемь-десять, а мне четыре с половиной, мы разобрали патрон, пулю вытащили, высыпали порох на листочек бумаги и подожгли. Я подсунулся посмотреть поближе. Порох вспыхнул, взметнулось желтое пламя… И, казалось бы, ничего особенного, даже родители мои не обратили внимания, у меня просто произошел ожог. А потом я стал терять зрение. И в октябре того же года мне сделали операцию, но неудачно, правый глаз ослеп. А левый слеп в течение трех лет. И как раз аккурат к школе, к семи годам, я получил такое зрение, которое у меня сейчас: с «подглядом» на левый глаз. То есть светоощущение довольно приличное. Углы я вижу, машины, если, допустим, женщина в каком-то ярком наряде против солнца стоит, я тоже вижу хорошо.
КОРР.: Ну, женщин-то вы видите…
ТОКАРЕВСКИЙ: Женщин я вижу хорошо. Слаб человек! Вот. Мне было семь лет, когда мы переехали в Иркутскую область. И с 1972 по 1984 год я учился в Иркутской областной школе. Окончил ее с отличием. Но попал как раз в такое время, когда можно было иметь аттестат с одними пятерками, но не получить медали, поскольку мы не сдавали экзаменов. И в университет, на исторический факультет я поступал на общих основаниях.
КОРР.: Виктор Николаевич, мне никогда не приходилось разговаривать с выпускником Иркутской средней школы для слепых. Вы поподробней расскажите о школе, об учителях, о воспитателях, одноклассниках.
ТОКАРЕВСКИЙ: Мне по жизни везет на друзей, коллег, однокурсников, одноклассников. Честное слово! Класс, в котором я учился, до сих пор в истории школы числится, как один из самых успешных: более восьмидесяти процентов учеников окончили высшие и средние специальные учебные заведения, и благополучно, говоря на бытовом уровне, устроились. Я очень признателен своим педагогам. Первую учительницу всегда вспоминают, как некий символ, что ли. Для меня же она осталась учителем на всю жизнь. Римма Александровна Васильева, выпускница тогда еще ленинградского Герценовского института, по распределению попала в 1966 году сюда и до сих пор работает в школе. Человек очень неоднозначный, ну, в этом-то, наверное, и вся ее прелесть. Теперь уже она моя коллега.
С большой теплотой вспоминаю свою классную руководительницу - так и хочется сказать: «классная дама». Она, действительно, была - именно дама. Лилия Даниловна Перфильева. Ей работать бы в театре! Это не педагог в традиционном представлении. Она нас учила танцевать, двигаться, соблюдать требования этикета. Я всегда ее вспоминаю с теплотой.
Виктор Николаевич рассказал еще о некоторых педагогах, оставивших заметный след в его жизни и формировании характера. Людмила Георгиевна Генералова тоже одно время была руководителем класса, где он учился. Тепло на душе становится, когда вспоминаешь таких людей. Если есть в моем характере черточка дипломата - это от нее, утверждает он. Сам-то Токаревский считает, что он человек по натуре категоричный, с замашками экстремиста: «наверное, быть соратником Савинкова - это для меня». А Людмила Георгиевна убеждала его: жизнь, Витя, состоит не только из черного и белого, она разноцветная, мало того - с многочисленными оттенками. «Я до сих пор воспринимаю эти слова, как руководство к действию, - это очень важно для меня, помогает в нужный момент смирить свою вспыльчивость, спокойно, вдумчиво разобраться в обстановке, в проблемах, которые ставит передо мной жизнь и профессия», - подытоживает Виктор Николаевич.
ТОКАРЕВСКИЙ: Так случилось, что в классе я один был отличником, остальные троечники. Честно скажу, это несложно быть отличником среди троечников. Но класс был замечательный, всегда к нам тянулись ребята, потому что мы все были хохмачи, с шуткой на устах, с гитарой. И вот в то время Людмила Георгиевна была классным руководителем. Она видела, что в классе я единственный отличник и говорила: ну, в конце концов, помогай ты товарищам! Да, это были мои друзья. Но помогать им? Мне гораздо проще дать им списать, чем сидеть и что-то растолковывать. Я, помню, вспылил. Хотя и понимал, что поступаю несправедливо. Но не хватало терпения. И вот эта моя заносчивость… Я истинный поляк.
КОРР.: А что, Виктор Николаевич, есть польский характер?
ТОКАРЕВСКИЙ: Есть. Гоноровость есть.
КОРР.: Сибирский характер, и еще плюс польский?
ТОКАРЕВСКИЙ: Нет, сибирского во мне, наверное, мало - как раз не хватает степенности. К тому же поляки-то мои были уголовниками. Все гордятся, что-де у меня был политический ссыльный. А вот у меня был уголовный!
И вот, когда мы остались с Людмилой Георгиевной с глазу на глаз, она сказала: ты можешь ребятам, конечно, не помогать, и сейчас они тебя поймут. Потому что возраст у вас такой. А вот когда подрастете, они уже навряд ли примут твою помощь, даже, если ты сам ее предложишь. Научись делать в жизни то, что тебе, может, и не нравится, но что делать необходимо.
Меня, помню, это очень задело, воспринял, как выговор. Мне не нужно, чтобы на вид мне ставили при всех. Достаточно деликатно объяснить, в чем я не прав, и я пойму. А если прилюдно меня будут отчитывать, тогда я вообще все сделаю в пику. Я буду не прав, буду сознавать это, но сделаю по-своему. И вот, год спустя, когда мама приехала забрать меня на летние каникулы, я вдруг услышал в свой адрес комплимент. Всегда про меня говорили, что я там умный, энергичный, организованный. Но никогда не говорили, что я добрый. А тут впервые в жизни сказали, что я не то, чтобы добрый, но - отзывчивый, способный помочь ближнему. Хотя на самом деле, может быть, я и не такой, но услышать это было приятно. Во многом повлияла на меня Людмила Георгиевна!
Еще один человек, о котором Виктор Николаевич вспоминает с большим уважением - учитель истории Алексей Дмитриевич Табачков. Алексей Дмитриевич долгие годы возглавлял школьную партийную организацию, великолепно знал Маркса и Энгельса, но ни на йоту не было в нем догматизма. Он обладал живым умом, трезвым здравым смыслом, никогда не лицемерил. Токаревский считает, что и историю-то он полюбил по первоначалу потому, что этот предмет всегда у него ассоциировался с образом Алексея Дмитриевича.
КОРР.: Виктор Николаевич, вам просто легко давались предметы, а на самом деле вы не были лидером, заводилой? Или все-таки вокруг вас все и крутилось? Есть люди, которые всегда находятся в центре внимания.
ТОКАРЕВСКИЙ: Мне было легко учиться. И вообще я в жизни многое делаю не потому, что я такой добросовестный, а опять же сказывается вот этот мой характер: из честолюбия. А как это я последним буду? Нет, я последним, ребята, не буду! Мне эта ваша математика совсем не нужна. Но пятерку по ней я свою получу. Дальше заданий по программе, я не пойду, и никогда не полезу в математики, но сделаю все, чтобы учителю показать, что знаю на пятерку. Я очень честолюбив. Это мой двигатель.
Уже позднее, став взрослым человеком, психологом, я осознал, что во мне есть качество, которое располагает к общению со мной. Я просто интересный человек. Я знаю это. Со мной не скучно. Не потому, что я веселить умею. Да, я довольно желчный, язвительный человек. Но это не главное. Я умею быть разным. Душой компании я не был. Но всегда все меня принимали за своего. Я ни с кем не конфронтировал. Тем более, не прогибался. Заискивать - нет. Лучше пусть поколотят. Но и никогда никого не оттолкну, если даже человек мне не приятен.
Одной из черт, благодаря которой Виктору Николаевичу удавалось быть в хороших отношениях со всеми ребятами, он считает свою начитанность. Он много читал с самого детства, причем, без всякого выбора: что попадалось под руку. К шестнадцати годам понял, что читать надо целенаправленно. Ему начала нравиться западная литература ХХ века: Ремарк, Хемингуэй, Уолдингтон, Манн. И он умел все это пересказывать, причем, в довольно язвительной интерпретации, как сам говорит, «между двумя сигаретами». Не менее интересными были для сотоварищей его «сообщения» о заседаниях бюро райкома комсомола, на которые его приглашали, как секретаря школьной организации. Они тоже подавались, по его собственному признанию, в циничном, ерническом ключе. Хотя Токаревский подчеркивает, что не был диссидентом, и само слово «диссидент» для него - ругательное. «Вот, говорит он, им в начале 90-х годов дали высказаться, они высказались, а что от них осталось?»
КОРР.: А еще про школьных учителей? Был у вас такой интересный учитель физкультуры, который позднее стал поставлять в сборную легкоатлетов…
ТОКАРЕВСКИЙ: Это Виктор Васильевич Дахневич. Тоже выпускник нашей школы. Сейчас мы с ним коллеги. Тогда он был совсем молодой, только что пришел в школу. После то ли пятого, то ли шестого класса я солидно подрос, на целых 14 сантиметров - за одно лето, заметьте, приобрел рост, который сейчас у меня: метр восемьдесят семь. Дахневич меня заметил и предложил заниматься гимнастикой. Он всегда умеет в ребятах подогреть честолюбие: будь человеком, если ты действительно родился им. Ничего не списывай на зрение. Может быть, я очень многого и не перенял от Виктора Васильевича, но я ему очень признателен. Правда, с гимнастикой у меня не получилось. Спустя время, уже в 17 лет, он пригласил меня в легкую атлетику. Но тут же опять парадокс, как все вообще в моей жизни. В легкой атлетике мне хотелось заниматься тем, что у меня меньше всего получалось: толканием ядра. С моей-то комплекцией! Хотя у меня очень прилично шли прыжки в длину. Но рутина утомляла. Ну, чего ради все время скакать да скакать? Я тогда с девушками очень активно гулял. А на тренировки надо было ходить регулярно. Виктор Васильевич потребовал: выбирай, либо девушки, либо легкая атлетика: легкая атлетика тоже та дама, которую нужно любить. Но я все же легкую атлетику не полюбил. Дахневич очень многое дал, не только школе, а вообще, в масштабах Российской Федерации. Все его регалии большим потом заслужены, большими усилиями.
КОРР.: Значит, к одиннадцатому классу вы уже приняли решение поступить на исторический факультет в Иркутске.
ТОКАРЕВСКИЙ: Объясню, почему в Иркутске. Я всегда увлекался философией. И в моей жизни огромную роль сыграл Лев Анатольевич Коньков. В школе он проработал всего два месяца, но оставил такой след в моей жизни, что вот уже 20 лет прошло по окончании школы, а до сих пор он для меня старший товарищ. Он мне тогда говорил: я вижу, что ты предрасположен к занятиям философией. А меня больше тянуло тогда к исторической науке. И я осознанно выбрал Иркутский университет, потому что хватило ума еще в выпускном классе познакомиться с его историей. Я всегда горжусь, что я окончил именно Иркутский. Все-таки, восьмой университет в стране, как он был, так в рейтинге ныне и остался. Солидно! А, учитывая, что у нас в стране всего несколько исторических школ: московская, петербургская, воронежская и иркутская - это было для меня лестно.
КОРР. А скажите, то, что декабристы были когда-то в Иркутске, это ощущалось в университетской среде?
ТОКАРЕВСКИЙ: Мне очень повезло, что в университете я учился у одного из ведущих декабристоведов. Это Семен Федорович Коваль. Достаточно сказать, что он приложил руку к тому, чтобы в советские времена издавалась знаменитая серия «Полярная звезда», альманах. У нас одна из лучших университетских библиотек на Востоке страны, за Уралом. Кстати, одно из красивейших зданий постройки Кваренги, 1804 год. «Белый дом», как его иркутяне называют. Со второго курса я получил доступ в фонд редкой книги. И впервые в жизни почувствовал, что означают слова «пыль истории» в их романтическом, поэтическом смысле. Когда мне выдавали книгу пушкинской поры, я думал: может, и вправду от декабристов осталась? Какую-то сопричастность чувствуешь, причем не головой, даже и не сердцем. Не знаю, чем…
КОРР.: Есть какое-то особое обаяние, когда прикасаешься к старой-старой книге. И когда раскроешь ее, то даже кажется, что ощущаешь буквы. И, конечно, это вызывает волнение.
ТОКАРЕВСКИЙ: Волнительно это, ей Богу, волнительно. А вот еще другое. Я занимался историей раннего христианства, это моя дипломная работа. А в Иркутске была очень крупная библиотека духовной семинарии, потом ее фонды были переданы нашей университетской библиотеке. И мне часто выдавали такие книги. Они ведь и по форме были необычными: до революции брошюровали книгу не так, как сейчас и продавалась она неразрезанной, тогда цена ее была в два раза дешевле. И мне такие часто попадались. Я разрезал. Помню даже ножи были специальные для разрезания бумаг. Мне страшно нравилось разрезать страницы. Я понимаю, это блажь, конечно, но приятная блажь, что-то завораживающее.
КОРР.: А когда же вы заинтересовались психологией?
«Виновным» в этом оказался университетский преподаватель Игорь Александрович Канапак. Сейчас он декан факультета психологии. Он подкупал студентов тем, что на лекциях, а это всего-навсего был курс общей психологии, который читается во всех гуманитарных вузах, приводил много примеров из своей практики. А практика у него была богатая: Канапак в то время был по совместительству старшим экспертом областной прокуратуры, имел дело с уголовными процессами. Человек он достаточно язвительный, лекции читал очень иронично, что всегда импонировало Токаревскому. И он с интересом воспринял поручение своего преподавателя выступить на семинаре с докладом по одному из прикладных аспектов психологии. И вот с третьего курса Виктор Николаевич почувствовал вкус к этой науке, решил, что заниматься ей очень интересно.
Но после окончания университетского курса в жизни Токаревского началась тяжелая полоса. Его распределили преподавателем в массовую школу. Пришел - а его не берут. И даже не потому просто, что он инвалид по зрению, а потому, что, как инвалиду, ему положены определенные льготы: «Ты ж у нас квартиру запросишь и все такое», - заявили молодому специалисту. Виктор закомплексовал, и, как он прямо признается, «ударился в загул». Но сумел взять себя в руки. Стал ходить по разным школам, по вузам. Это был 1989 год. Еще существовала советская власть, действовали партийные комитеты. И Токаревский пошел на прием ко второму секретарю обкома. Тот разобрался в ситуации, дал распоряжение - и в родной Иркутской школе для слепых и слабовидящих детей, как принято говорить, «под него» была выделена ставка педагога-психолога. Виктор Николаевич говорит, что большую помощь в овладении этой новой для него ипостаси оказала Татьяна Савельевна Шалагина, психолог Волоколамской школы восстановления трудоспособности слепых, (нынешний Центр реабилитации слепых), которая щедро делилась с ним своим огромным опытом. Потом он стал ездить в командировки и, по выражению самого Токаревского, «подсматривать», как работают его зрячие коллеги-психологи. Ну, и свой опыт приходил со временем, так что к 1996 году была уже готова и кандидатская диссертация. Правда, защищал ее Виктор Николаевич не по психологии, а по философии. Потому что в Иркутске этой специальности в университете тогда не было, а ехать в другой город было и накладно по деньгам, да и защищаться среди людей, которые о тебе и слыхом не слыхали, всегда нелегко. В Иркутске же Токаревский был уже хорошо известен. «Я просто перевел всю проблематику в философскую сферу, хотя на самом деле у меня материал был по психолингвистике. Ну, вот так, в общем, я и стал психологом», - подытожил Виктор Николаевич.
КОРР.: Теперь, когда вы уже 15 лет в этой области работаете, - это на самом деле интересно?
ТОКАРЕВСКИЙ: Не просто интересно - в высшей степени необходимо. Психолог, врач, милиционер имеют дело с оборотной стороной жизни, скажем так: не с самой приглядной. Я поначалу, честно говоря, был энтузиастом этого дела, не рассматривал его, скажем так, с прикладной точки зрения. Мне был интересен сам процесс. Потом-то я понял, что надо же ориентироваться на результат. Мне интересно, а вообще польза-то людям от этого есть ли?
КОРР.: Действительно, есть ли польза?
ТОКАРЕВСКИЙ: Бесспорно, есть. Но психологическая служба в российской школе - пятое колесо в телеге. К психологу все идут с проблемами. Вася пол не моет - к психологу. Вася в школу опаздывает - к психологу. Вася матерится - к психологу. Но если он полы не моет, может быть, просто научить его надо полы-то мыть? Если он просыпает - купите будильник ребенку. Какая тут психология? Это с одной стороны. С другой стороны, у психолога нет распорядительных функций, нет таких полномочий, чтобы его советы, рекомендации принимались к действию, хотя бы педагогами, как это принято на Западе. Зато все считают, что психолог несет ответственность за всё, что в школе происходит. Это я не только про себя говорю, это проблема всех школьных психологов. То есть, мы вроде бы за все отвечаем, но, когда говоришь на педсовете: давайте сделаем то или это, все выслушают, подтвердят: да, конечно, чудесно. И никто ничего не делает. Психолог посоветовал - ну, да и ладно! И дальше жить будем, как жили.
КОРР.: А что на самом деле является предметом деятельности психолога?
ТОКАРЕВСКИЙ: Любое закрытое учебное заведение, а в том числе и интернат, накладывает на воспитанников свой отпечаток. В том числе, и весьма негативный. Прежде всего, это корпоративный дух. Нам комфортно, пока мы вместе. Вытолкни любого из этих ребят за ворота - растеряется, он не знает, как мороженое-то толком купить! Не потому, что он не знает, что и как спросить, а просто ему неуютно в большом мире. Нужно научить их активности. Как научить, я лично не знаю. Нужно, наверное, прежде всего, подогреть честолюбие, повысить самооценку.
Второе - очень важный момент. Закрытое учебное заведение вызывает постоянную эмоциональную подавленность. Потому что вокруг всегда одни и те же люди. У Анатоля Франса, по-моему, есть рассказ, как румынские фашисты поймали антифашистов, юношу и девушку, влюбленных. И как они их наказали? Их связали лицом к лицу, и они шесть месяцев вместе и ели, и пили, и нужду справляли. Когда их потом отпустили, они стали заклятыми врагами. Вот это правда, страшно. И здесь такая же коллизия. Изо дня в день одно и то же. Одни и те же лица. Важно научить ребят переключаться. Вот есть у тебя свой маленький мирок, а ты попробуй переключиться на других, расширяй свой круг общения.
И очень важная составляющая в работе психолога - это профориентация. Что такое профориентация для незрячего человека? Это необходимость реально определиться с выбором профессии. Соотнести и соразмерить между собой свои интересы, наклонности и возможности.
Я хочу стать космонавтом. Ну и Бога ради! Знаю же, что не стану. Но хочу. Способности у меня есть. А возможности? Возможностей-то таких у меня нет, это необходимо понять. Или вот окончил я школу-интернат. Мои родители, предположим, бедные крестьяне. А университет же в городе. Вот, пожалуйста, конфликт между мечтой и возможностями. Это великое дело, чтобы люди сумели найти наиболее оптимальный для себя вариант. Подчас требуется немало мужества, чтобы поступиться мечтой, даже если она нереальна.
КОРР.: Опустить человека на землю, в то же время не…
ТОКАРЕВСКИЙ: Не обрезав ему крылья.
КОРР.: Да. Вот я учился сначала на Алтае, потом в Болшеве. Так я с удивлением слышал, что некоторые всерьез говорили о том, что хотят стать летчиками. 14-летние пацаны говорили! И это меня сильно озадачивало. Потому что в 14 лет человек, как мне представлялось, должен уже реально взвешивать свои возможности. И девчонки тоже такие были: хочу сниматься в кино. Ни много, ни мало! Слепая девчонка… И где-то ей уже 15-16 лет. И поведение такое, как будто она уже актриса. Причем, и учится неплохо, и вроде бы вполне адекватная. А вот такие закидоны. И как с такими быть? Я думаю, что вы, наверное, каждый день с чем-то подобным сталкиваетесь?
ТОКАРЕВСКИЙ: Это реальность. Я сочувствую девчонкам незрячим. Им сложнее всех. Захочется ведь стать женщиной по большому счету, не просто там, скажем, родить ребенка.
Виктор Николаевич считает, что мужчинам в этом отношении легче. Зрячая женщина, если чувствует в своем муже, друге, партнере, как хотите, назовите это, хорошего человека, с которым ей тепло и интересно, - у нее не возникает проблем в том, что он незрячий. Какие-то шероховатости поначалу, конечно, будут, но потом все сглаживается. А незрячей девушке всегда хочется, чтобы партнер был, как минимум, не совсем уж слепым. Как профессионал, она может состояться, а вот состояться как женщине, ей значительно сложнее. И когда наш корреспондент задал Токаревскому вопрос: что же вы делаете для того, чтобы помочь воспитанникам интерната реально смотреть на жизнь и эти житейские проблемы, Виктор Николаевич ответил: любому молодому человеку, неважно, парень это или девушка, надо дать шанс логически просмотреть, что получится, если осуществить то, на чем он настаивает. Надо ему помочь смоделировать свое будущее. Найти слабое звено в его помыслах. И попытаться там, где он попадает в тупик, так сказать, «отмотать» ситуацию назад и подумать, чем этот момент заменить. Конечно, это не значит, что он легко придет к правильному выводу. Процесс часто проходит очень болезненно. Некоторые говорят: ну, тогда я вообще не буду ничего делать. И становятся пенсионерами с 19 лет. То есть, я не могу сказать, чтобы в моей практике не было проколов. И они еще, без всякого сомнения, будут. Но, так или иначе, надо дать возможность проиграть желаемое на фоне действительности. Я всегда при этом приглашаю своего рода независимых экспертов. Девочка хочет стать массажисткой. Я приглашаю профессионала, пусть они побеседуют. Если оба не против, я поприсутствую. И при этом мне нужно быть жестким оппонентом. Незачем сводить их диалог к тому, чтобы были как бы милые вопросы из зала и умные ответы со сцены. Это хорошо для спектакля-мелодрамы. В жизни нельзя допустить самообмана. Общение с человеком, который уже приобрел опыт, это самое убедительное.
Но, еще раз говорю, подчеркивает Виктор Николаевич, бывают ситуации, когда юноша или девушка настаивает на своем. И никто не в праве отказать им в этом. Если ему или ей 18 лет, они полностью дееспособны. Пусть пробуют. Пусть социально экспериментируют. Набьют шишек? А может, окажутся правы? Я же не могу сказать, что именно я всегда и во всем прав. Я могу ошибаться, как любой человек.
КОРР.: Мне говорили: разве может быть слепой журналист? Не знаю, может, или нет. Ну, вот я им стал. Говорили: разве может слепой человек стать политиком российского масштаба? Наверное, нельзя. Но Смолин стал.
ТОКАРЕВСКИЙ: Смолин стал. И подтвердил это не единожды.
КОРР.: Или, скажем, есть такой Ракитин. Он был, по-моему, в течение четырех лет советником Президента по социальным вопросам. Близкий к Ельцину человек. Язвительный, злобный. Но очень толковый.
А Токаревский приводит такой пример. В Иркутске есть художник, Сергей Поползин. Он ослеп, когда учился в художественном училище. Трудно предположить, каким бы он был живописцем, оставаясь зрячим. Но факт, что сейчас он известен не только в России, но и в Европе. Я не знаю, говорит Виктор Николаевич, может быть, восторгаются не столько эстетикой его картин, сколько фактом, что слепой рисует, но, слава Богу, что он состоялся.
Еще один вопрос, который был задан нашим корреспондентом, звучал так: «Вы - человек в Иркутске довольно заметный. А как строятся ваши отношения с Обществом слепых? Нужны ли вы Обществу, нужен ли ему ваш интеллект, не отпугивает ли ваш сложный характер?»
Ответ был далеко не однозначным. Виктор Николаевич считает, что личных претензий к ВОС у него нет. Но, по его мнению, все общественные организации, да и многие государственные структуры, родившиеся в недрах советской власти, очень плохо приживаются в условиях нашего базарного рынка и современной российской демократии. ВОС не менее архаичен, нежели КПСС и КПРФ. Хотя бы потому, что в них существует жесткая субординация. Сам Токаревский, по его выражению, «имеет отношение» к политической организации «Единая Россия», «но не по убеждению, а по другим соображениям». И там принцип демократического централизма якобы действует так, что низы реально могут влиять на верхние эшелоны. А в системе ВОС все очень жестко: только сверху вниз.
В прошлом году, вспоминает Виктор Николаевич, исполняющей обязанности председателя правления Иркутской региональной организации была назначена Ольга Сергеевна Тихомирова. Вокруг нее сразу собрались единомышленники, в их числе был и он сам. За восемь месяцев, которые она возглавляла организацию, была проведена такая работа, которой не было в течение последних 15 лет. Мы, рассказывает он, собирались, обговаривали все дела, намечали планы на будущее. Были, в частности, возбуждены судебные дела по возвращению Обществу недвижимости. Но, оказывается, надо было подумать, нужно ли это вообще системе ВОС, его вышестоящим структурам?
ТОКАРЕВСКИЙ: Вице-президент ВОС Лидия Павловна Абрамова стала говорить: почему из-за иркутян я должна ездить на эти тяжбы? Вы зачем мне жизнь осложняете? Когда вообще все решается проще: достаточно поменять эту Тихомирову на кого-то более удобного. Я прекрасно понимаю, что, у меня лично шансы победить на конференции составляют где-то 80-90 процентов. Звучит нескромно, но это факт. Потому что люди говорят: давай, мы сделаем все, чтоб ты прошел. Но я же реалист. Повторить опыт Ольги Сергеевны, моей, кстати, ровесницы, мне не очень-то хочется. Потому что, еще раз говорю: субординация жесткая. И я все больше прихожу к мысли, что Устав, который существует сейчас, бесспорно нужно менять. Сами посудите, регионы в России разные по уровню развития. Но почему же это не должно отражаться и в Уставе ВОС? Надо жить по средствам. И, наверное, самая продуктивная форма - это не Всероссийское общество, а ассоциация. Сейчас это крамольная мысль.
Вот чем Виктор Николаевич подтверждает свою «крамольную мысль». У регионального председателя очень скромные полномочия. Каждую бумажку надо согласовывать с Москвой. Из-за этого накладные расходы на телефонную и факсовую связь выливаются в огромные суммы. Таким «начальником» я стать не хочу, говорит он. Что я сам-то тогда могу? Только генерировать какие-то идеи и соотносить их с центром? А там мне будут говорить, что нельзя, а что можно? Это не по мне. И дело не в моем честолюбии, а в том, что вся организация будет зависеть не от моих усилий, усилий моих сотрудников, единомышленников, а от того, насколько мы совпадаем с центром. Такая ситуация по мнению Токаревского является просто недопустимой.
Второе его положение заключается в том, что у ВОС большие амбиции, а ресурс очень скромен. Этого ресурса хватает, дай Бог, на две губернии. А у нас 74 региональных отделения. Как считает Виктор Николаевич, за последние годы до 70-ти процентов прибыли тратится на поддержание аппарата, а из оставшихся тридцати лишь часть идет на развитие. Значит, из года в год воспроизводства не будет. А если ВОС существует за счет государства, то не лучше ли вообще все его функции государству и передать?
Естественно, в связи с этим Токаревскому был задан такой вопрос: а кто же в этом случае будет представлять интересы сотен тысяч слепых, защищать их перед этим самым государством, только что отобравшим у инвалидов едва ли не последние льготы? Невозможно представить ситуацию, когда инвалиды по зрению останутся без защиты. Вот есть Бог. Он взял, и в 1990-м году сотворил небывалое: слепого человека, который стал депутатом Российского парламента. И если бы этого не случилось, трудно сказать, что было бы с нашим Обществом вообще.
Отвечая, Виктор Николаевич снова обратился к своей идее о преобразовании Общества в ассоциацию. Не секрет, говорит он, что региональной организации куда сложнее договориться с Центральным правлением, чем с государственным чиновником в своем городе. Да, утверждает он, чиновник этот будет «пальцы гнуть» и говорить: вы-де слепые, другие - хромые, все денег хотите, а на всех денег не хватит. Но все же с ним можно договориться и реализовать какую-то идею. Даже не очень официально, как выразился Токаревский. А в отношениях с Москвой, в рамках общественной организации приходится действовать официально. Причем, обратной связи не получается, только сверху вниз.
А вот представьте, говорит он далее, что было бы, если бы произошла реорганизация Общества. Сначала самороспуск. Затем создается ассоциация, построенная по принципу «снизу вверх». Виктор Николаевич уверен, что в этом случае общественность инвалидов по зрению выдвинула бы совсем других людей, создала иную структуру, иной Устав, иной стиль взаимодействия.
Корреспондент «Диалога» возразил ему, что уже были подобные попытки, приведя в качестве примера создание РАНСИСа, потом - Российского союза инвалидов, но все это, по сути, мало что дало. Пока что единственная организация инвалидов, реально отстаивающая права незрячих, - это ВОС. И какие бы, может и самые справедливые, к ней претензии ни предъявлялись, все попытки развалить ее могут привести лишь к тому, что эти люди останутся беззащитными и никто, и ничто заменить ВОС на данном этапе не может. Иное дело: надо совершенствовать деятельность Общества, совершенствовать работу его аппарата, способы взаимодействия между центром и регионами, региональными правлениями и местными организациями.
Очевидно, ответил Токаревский, сейчас всем инвалидам, не только незрячим, надо самим становиться более деятельными и более деловыми людьми. Ведь правовым государством называется не то, в котором принимаются какие-то правовые нормы, а то, в котором они постоянно и планомерно реализуются. И есть такое понятие из западной социологии - гражданская инициатива. Это не пустой звук. Гражданская инициатива - это то, что приходит снизу, и воплощается в жизнь верхами. Только когда к каждому из нас придет высокое осознание себя как личности, как гражданина, мы сможем чего-то добиться. А пока - любая структура сильнее нас, в том числе и наша структура с ее чрезвычайно низким коэффициентом полезной деятельности.
Токаревскому заметили, что у паровоза, насколько помнится из учебников, КПД составлял всего 13 процентов. Тем не менее, сколько он принес человечеству пользы!
Бесспорно, согласился, наконец, Виктор Николаевич. И если мы все не будем кивать друг на друга, а будем сознавать, что и в силах каждого из нас сделать что-то полезное, а не просто по кухням обсуждать проблемы, то этот коэффициент можно будет повысить. И это не просто оптимизм, это здравый расчет.